Зинаида Райх

[Ольга Сергевна]

что за верёвка на заднем плане?..

[Надя]

В одной из сцен Аксюша с героем (имя не помню) каталась на качелях, они были веревочные, или может быть это веревка на которую она вешала белье. В спектакле Аксюша - боевая такая комсомолка, она и убиралась и белье вешала....

[Ольга Сергевна]

Аксюша - боевая такая комсомолка, она и убиралась и белье вешала....

Надя, я тебя на цитаты разорву))))))
только не в обиду

[perpetum]

На самом деле это фотография из Англетера. Аксюша и там убиралась.

[Ольга Сергевна]

На самом деле это фотография из Англетера. Аксюша и там убиралась.

Вот.. а я думала, я одна "такими" глазами смотрю

[Надя]

Рви, Ольга Сергеевна! Рви, для тебя ничего не....
В Англетере она пиджак тырила, на память....

[Ольга Сергевна]

Рви, Ольга Сергеевна! Рви, для тебя ничего не....
В Англетере она пиджак тырила, на память....

маленькое многоточие рождает большое подозрение!

[Надя]

А зачем бы я его еще поставила.....

[Ольга Сергевна]

А зачем бы я его еще поставила.....

только НЕ в обиду

[Надя]

Да нет конечно!

[perpetum]

В Англетере она пиджак тырила, на память....

Откуда ты знаешь??????

НА самом деле важный вопрос. ) НЕ может же быть,ч то она раньше всех прискакала, стырила и ускакала.

А почему она веревку на память не стырила?..

Должно быть, она много там натырила, потому что в самоубийство-то не верила...

[Надя]

Мы вроде где то обсуждали, что Зина, видимо как единственная законная жена с детьми, получила права на гонорары со стихов Есенина, на какие то еще блага...дачу на эти деньги построила, где потом, кстати, после убийства Мейера и Зины, дети Есенина и спасались....
И про пиджак, чуть не Толстая писала.
В общем Зинон - олицетворение зла....

[perpetum]

просто она же чисто технически попала туда позже ленинградских писателей. А они пиджака не видали (кроме галлюцинировавшего Рождественского).

МОжет, она забрала просто пиджак?.. НЕ тот, в котором он был, а из вещей. У него их наверное было...

[Надя]

Наверное.
Может она требовала вернуть ей какие-то вещи, истерила как всегда, вот и запомнили, Райх требует пиджак...

[Света]

Вот пока по ходу прочтения книги, не удержалась чтобы не выложить некоторые интересные моменты

Самый незабываемый план – выучить ее петь, чтобы она исполнила партию Кармен в опере (где, на какой сцене – так далеко Вс. Эм., кажется не заглядывал)И мать моя училась петь на дому, а живущий в то время в Москве итальянец, некто Гандольфи, брал на себя окончательную подготовку. Но хотя у матери был голос и она была музыкальна, техникой она овладеть не смогла и даже романсы, если их приходилось ей исполнять на спектаклях, давались ей с трудом. Всё это подошло к своему логическому концу на одной репетиции «Наташи». Когда З.Н. запела нечто, пьесой не предусмотренное, Мейерхольд вдруг закричал:
- Наташа не уме-ет петь. Наташа никогда не пела!
Мать хохотала, рассказывая мне об этом – «представляю себе, как ему осточертели все попытки выучить меня петь».

Когда Татьяне грозил арест.

Когда все случилось, мне исполнился 21 год, у меня был годовалый сын. Выходила я замуж за человека, у которого отец и мать уже сидели…
...Так вот, когда я пришла со своей новостью, мать потребовала, чтобы я немедленно возвращалась на Брюсовский: «Тебя там арестуют». «Меня и здесь арестуют, если захотят».
- Тебя? Дочь Есенина в доме у Мейерхольда? Никогда!
Потом она послала за мной Мейера.

Однажды я встретилась с пианистом, который так когда-то был влюблен в З.Н. («я люблю вас потому, что в вас много гармонии»). Но едва мы заговорили о ней, он прикрыл глаза рукой - «не будем, я не могу…» А после смерти З.Н. прошло тогда уже шестнадцать лет.

Великий есениновед Прокушев поставил под сомнение даже единственное общепризнанное достоинство З.Н. – её красоту: «слышал я, слышал, что она была хороша собой, но по тем снимкам, которые мне попадались, этого что-то не видно».

Вот она смотрится в зеркальце и на все лады повторяет:
«Улыбка у меня хорошая, но в это зеркало она не помещается», потом опустит зеркальце и чему-то смеётся – это она будет играть Варьку в «Мандате».

Несколько раз Мейер бросал курить, но хватало его всего на два-три дня, и З.Н. не очень «боролась» с ним. Но однажды он выдержал уже чуть ли не две недели. И вот, случайно попав на репетицию, З.Н. обнаружила, что он курит, а рядом пачка папирос. Вспылила она страшно (она говорила, что в таких случаях почти переставала видеть), изорвала, истоптала пачку и заявила во всеуслышание: «Кто посмел дать Мейерхольду папиросы, я же всех предупреждала?» Мужчины потом стонали – «испортила пачку «Герцеговины-флор», нам не могла отдать». Сама не купила, могла чуть подымить за рюмкой вина, приговаривая самозабвенно – «ах, как я люблю вино», но рюмку могла до конца и не допить.

Мать говорила, что «женственность», это когда женщина может понравиться не менее, чем троим мужчинам из десяти.

Подольский (старик был смешной) вспоминал о ней такими словами: «О-о! какая это была женщина! Когда она появлялась там, где находились мужчины, в комнате немедленно возникало электрическое поле!» Моему брату один человек недавно сказал: «Послушайте, насколько я понимаю, ваша мать была самая настоящая секс-бомба».

З.Н. любила «творчески» обсматривать других женщин, придумывать для них что-нибудь такое, отчего они сразу хорошели («шляпу ты должна носить вот так, а шарфик я тебе сейчас придумаю»).

Выглядеть так, чтобы это ей самой не нравилось, она просто не могла («я паршивая эстетка!»), но все затраты времени на эти дела её раздражали.

После смерти нашего отца мать отвела меня и Костю на консультацию к психиатрическому светиле того времени – Ганнушкину (не нависла ли над нами угроза тяжёлой наследственности). Ганнушкин посоветовал на всякий случай держать нас до двадцати лет где-нибудь за городом, в деревне и до этого возраста абсолютно ничему не учить. Его и не подумали послушаться, и решало тут, конечно, мнение Вс. Эм.

Все комнаты у нас там были небольшие Мейер и мать любили большие комнаты и решили одну из перегородок снять. За подобные дела они брались вдвоём очень энергично и быстро доводили их до конца. Помогать было некому. Двойную дощатую стену Мейер разрушил единолично в два счёта. Груду деревяшек перетаскали в сарай. Потом мать принялась подшивать новые занавески, а Мейер принялся переставлять мебель (это занятие он любил). Вот он взялся двигать огромный буфет, и буфет застревает посреди комнаты — пол не очень ровный. Помощь кухарки ничего не дала. Мейер идёт всарай и приносит тяжёлый лом — такими дворники скалывали лед. И он действует ломом как рычагом — бах, — поддевает буфет снизу, и эта махина двигается с места. Ещё удар, ещё — на полу остаются вмятины и летят мелкие щепочки. Мать, вдевая нитку в иголку, говорит: «Севочка, не надо». Ещё удар, ещё. Мать всё так же спокойно просит: «Севочка, прошу тебя, надо портить пол». Но Мейер вошёл в раж. Бах, бах. Мать слегка повышает голос:
— Всеволод, я очень тебя прошу. Ещё удар, ещё...
— Всеволод, прекрати немедленно!
Бах, бах. И вот тут мать срывается с места и бежит к нему, сжав кулаки:
— Мейерхольд! Я буду гневаться!
И тогда он, усмехаясь, нехотя, отходит от буфета. И вы думаете, она его в подобных случаях потом пилила? Никоим образом — инцидент исчерпан. Ей-богу, у них была прекрасная совместимость.

Завтра будет шикарная фотосессия со спектакля "Дама с комелиями" 8)