Мэрилин Монро

Здесь можно говорить на темы, отдаленные от жизни и творчества Сергея Есенина или вообще с ним никак не связанные.

Модераторы: perpetum, Дмитрий_87, Юлия М., Света, Данита, Татьяна-76, Admin

Мэрилин Монро

Сообщение Дмитрий_87 » 12:07:49, Пятница 09 Июль 2010

Изображение

Спаси же, спаси же, спаси же!
Эхо гулкое — скорбная весть.
Жизнь подходит все ближе,
Когда я хочу умереть.

Мэрилин Монро

Пятого августа 1962 года в доме номер 12035 по Хелена-драйв сержант полиции Лос-Анжелеса Джек Клеммонс обнаружил окоченевшее тело — в постели, среди скомканных простыней. Ее правая рука тянулась к телефонной трубке. На столике стоял пустой пузырек из-под нембутала. Никаких следов насилия — только свежий кровоподтек на левом бедре. Расследование было закончено на удивление быстро. Смерть Мэрилин признали самоубийством, дело закрыли, тело предали земле, а все материалы начальник лос-анджелесской полиции Паркер спрятал в своем гараже. Сержант Клеммонс не согласился с официальной версией и вынужден был подать в отставку. Джек был опытным детективом. Он обратил внимание на отсутствие стакана, из которого Мэрилин должна была запить несколько десятков таблеток снотворного. Позже токсиколог заявил, что концентрация барбитуратов в крови была очень высокой, а вот в желудке их не обнаружено. Было еще много нестыковок и фактов, противоречащих официальному докладу о гибели Мэрилин. Спустя несколько лет после смерти кинозвезды, электрик, работавший в ее бывшем доме, обнаружил следы подслушивающих устройств. Ими было нашпиговано все здание — от ванны до чердака.

Судмедэксперт Лионел Грэндинсон: «Я никогда не верил в версию о ее самоубийстве. Меня вынудили к этому. Вызвали к руководству и потребовали подписать уже готовое свидетельство. В нем была представлена причина смерти — самоубийство. А когда я пытался отказаться, мне пригрозили. Но я уверен, что в тот вечер она не глотала таблетки. Скорее всего, ей сделали какой-то укол. Об этом свидетельствует и синяк на теле».

http://www.models.ua/articles/1/


Всех, кто неравнодушен к Мэрилин Монро (таких, я думаю, много), приглашаю принять участие в обсуждении этой темы. Сгодится все: фотографии Мэрилин, песни в ее исполнении, мнения о фильмах с ее участием, – в общем, все, что имеет хоть какое-то отношение к жизни и творчеству этой великой актрисы.

Итак, начнем…

Ровно за двое суток до трагедии журналист Life Ричард Мэриман взял у звезды последнее интервью, которое длилось целых восемь часов. "Я прошу вас, не делайте меня смешной", - такими были последние слова Мэрилин Монро, произнесенные в конце интервью, по результатам которого Мэриман 3 августа 1962 года опубликовал большую статью, пишет в понедельник La Repubblica , материал из которой публикует Inopressa.ru .
Через 48 часов после того, как интервью закончилось, на вилле Брентвуд, недалеко от Лос-Анджелеса, Мэрилин была найдена мертвой. Согласно официальным сообщениям, актриса покончила с собой. С тех пор прошло 40 лет, но ее тайна остается неразгаданной.
В греческом театре Таормина в рамках кинофестиваля вчера был показан документальный фильм, снятый по материалам этого интервью. Официальная премьера фильма "Мэрилин: последнее интервью", созданного Studio Universal, состоится 1 августа. Этот фильм был создан самим Мэриманом еще в 1992 году.
"Я вошел в ее дом, в почти пустую гостиную, где было лишь два стула. Я поставил магнитофон на пол и присел на колени, чтобы его включить, когда увидел желтые брюки и услышал голос, спрашивавший меня: "Могу я вам помочь?". Вот так, стоя на коленях, я познакомился с Мэрилин Монро".
В фильме-рассказе звучит голос Ричарда Мэримана, специально направленного из Нью-Йорка в Лос-Анджелес, чтобы встретиться с самой большой звездой кино после Джин Херлоу, как называли ее журналисты того времени. Темой интервью была природа ее успеха, но на самом деле умение журналиста и состояние души Монро способствовали тому, что час за часом создавался настоящий портрет актрисы.
На протяжении интервью Мэрилин часто смеялась своим звонким, неподражаемым смехом. Беседа прерывалась несколько раз, но Мэрилин ничего не ела и только лишь пила шампанское. За все это время ей звонили лишь дважды. Мэрилин сказала, обращаясь к горничной: "Если это итальянец, скажи, что меня нет".
Мэрилин в разговоре произнесла некоторые из ставших известными фраз: "Успех - как икра, но если ее много съесть, может стошнить". Или, например, по поводу депрессии: "Когда наступают эти тяжелые дни, иногда думаю: хорошо бы стать уборщицей. Но в глубине души я согласна оставаться такой, как есть".
Мэриман закончил интервью и возвратился в Нью-Йорк, чтобы написать статью. Журналист был просто потрясен, когда утром 5 августа ему позвонили из Лос-Анджелеса, чтобы сообщить о смерти Мэрилин. По его мнению, ничего в поведении Мэрилин не предвещало трагедии. А свою тайну она унесла с собой в могилу.

http://www.newsru.com/cinema/15Jul2002/monroe.html


Ответы Мэрилин в течение интервью:

Иногда, накинув платок и плащ, без макияжа, я выхожу за покупками, а заодно прогуляться или просто взглянуть на прохожих. И, знаете, всегда появляются какие-нибудь подростки, доброжелательные и острые на язык, которые говорят: «Эй, одну минуточку, вы знаете, кто это, мне кажется?!». Они выстраиваются в хвост. И я не против. Я понимаю, им надо просто убедиться, что я реальное существо. У этих ребятишек расцветают лица, они в восторге: «Вот здорово!» – и ждут, не дождутся, когда смогут рассказать о нашей встрече своим дружкам. А какой-нибудь старик скажет: «Постойте, я позову свою жену». Словом, эта встреча меняла все их первоначальные планы на день.

По утрам, стоит мне появиться в дверях, мусорщики, проходящие по 57-й стрит, говорят: «Мэрилин, привет! Как Ваше самочувствие сегодня?». Для меня это честь, и я люблю их за это. А рабочие, когда я прохожу, начинают свистеть. Сначала просто потому, что вот, мол, девушка-блондинка и вроде недурно сложена, а потом восклицают: «О Боже, да это же Мэрилин Монро!». И, вы знаете, в такие минуты как-то радостно, что люди знают, кто ты, радостно, что ты для них что-то значишь.

Не могу объяснить, но я каким-то образом чувствую, что они понимают: я искренна с ними, всегда приветствую их и желаю добра. А они, со своей стороны, думают: «Как здорово, а ведь такое может случиться и со мной».

Но когда ты знаменита, то порой сталкиваешься с людьми и в ином, более остром плане. Ведь слава вызывает зависть. Некоторые думают: кто она, собственно, такая, что она из себя мнит, «эта Мэрилин Монро». Им кажется, что моя известность дает им право подойти и сказать всё, что вздумается, не заботясь о том, что это, быть может, тебя оскорбляет, как будто ты вроде как вещь.

Однажды я искала для покупки дом и остановилась у здания, которое меня заинтересовало. Из дома вышел мужчина и очень вежливо и приветливо сказал: «Минуточку, я хочу, чтобы вы встретились с моей женой». Вот, а она вышла и говорит: «А ну-ка выкатывайтесь с моего порога». Как часто приходится сталкиваться с непонимающими тебя людьми.

Взять хотя бы некоторых актёров или режиссёров. Обычно они не высказывают свое мнение, а торопятся сообщить его в газету – от этого им больше толку. Знаете, если обругают в лицо, это не произведёт большого эффекта. Все, что я могу сказать в ответ: буду рада с вами больше не встречаться. А вот если в газету – это уж от одного побережья до другого и на весь мир. Я не могу понять, почему бы людям не быть немного подобрее друг к другу? Мне не хочется так думать, но боюсь, что в основе этого очень много зависти. Всё, что я могу сделать, это остановиться и сказать себе: «Со мной все в порядке».

Например, вы, наверное, читали, что один актёр сказал: «Поцеловать Мэрилин – все равно, что поцеловать Гитлера». Так вот, я считаю, что это его проблема. Если мне приходится играть с кем-то, кто испытывает ко мне такие чувства, я вынуждена включать своё воображение: «Долой его. Да здравствует моё воображение. Он просто не существует».

Популярность имеет одну особенность: чем значительнее, или, наоборот, чем проще люди, тем больше благоговеют перед тобой. Они не считают себя вправе быть с тобой агрессивными или грубыми. Ты можешь встретить Карла Сандберга, и он будет рад тебя видеть, захочет узнать, как ты поживаешь, и ты ответишь ему тем же. Он никогда не подведёт. Или можешь встретить просто рабочих, которых интересует твоя работа. Стараешься объяснить так, чтобы не разочаровывать и не уверять их, как будто это нечто невозможное. Они смотрят на тебя как на что-то весьма отдалённое от их повседневной жизни. Кажется, это называют областью развлечений или уходом от будничного мира.

Иногда это немного огорчает. Хочется встречаться с людьми как с равными. Приятно быть предметом фантазии людей, но не менее приятно, чтобы тебя признавали такой, какая ты есть в жизни.

Я не рассматриваю себя как вещь, но знаю, что многие относятся ко мне именно так. В том числе одна солидная корпорация – я её не назову. Если в моих словах почувствуют обиду, то это так и есть. Иногда мне кажется, что у меня уйма хороших друзей и вдруг – кто бы мог подумать – я наталкиваюсь совсем на другое. Они сообщают о тебе Бог знает что в прессу, рассказывают своим друзьям разные сплетни – как это обидно.

Конечно, все зависит от того, с кем имеешь дело, но порой меня приглашают, чтобы придать больше блеска какому-нибудь ужину, как музыканта, который что-нибудь пробренчит на рояле после застолья, и я понимаю, что приглашена я, но не как я. Так, нечто вроде антуража.

Когда мне было пять лет – мне кажется, уже тогда я захотела стать актрисой – я обожала играть. Мне не нравился мир вокруг меня, он был довольно мрачным, а мне нравилось играть в «дом», где я создавала свою обстановку, воображала какие-то ситуации, иногда выходящие за «стены» этого «дома», и если ребята были склонны к фантазии, я им внушала: «Представьте, что вы такие-то и такие-то, а я такая-то – разве это не интересно?». И если они говорили: «О, да!», я предлагала: «Ты будешь лошадью, а ты...». Это была игра, точнее игры. И вот, когда я услыхала, что играть – значит быть актрисой, я сказала себе: хочу быть актрисой, чтобы играть. Лишь позже с возрастом я узнала, что же такое актёрская игра, сколь трудной она может оказаться.

Кое-кто из моих приёмных родителей, чтобы избавиться от моего присутствия в доме, отправлял меня в кино, там я просиживала с утра до позднего вечера, одна в первом ряду перед огромным экраном, и хоть в руках у меня не было леденцового петушка, мне это нравилось. Мне нравилось всё, что двигалось мимо меня, ничто не ускользало от моего глаза.

Когда мне исполнилось одиннадцать лет, мир, прежде закрытый для меня, – так, во всяком случае, мне казалось, – вдруг приоткрылся. Даже девочки стали проявлять ко мне внимание – «С ней имеет смысл общаться», считали они. Мне предстоял длинный путь пешком в школу – две с половиной мили туда и две с половиной обратно; это было сплошное удовольствие. Каждый шофёр сигналил, рабочие, спешащие на работу, махали мне, и я отвечала им тем же. Мир стал дружелюбным.

Мальчики-разносчики газет собирались у дома, где я жила и часто «висела» на какой-нибудь ветке в простой рубашке – тогда такие рубашки не ценились, я мечтала о настоящем свитере, но это было недоступно для меня. Так вот, они на своих велосипедах окружали дерево, с которого я свисала, как обезьяна. Спускаться я как-то стеснялась и лишь придвигалась, срывая листья, ближе, чтобы поговорить и послушать, не больше. Иногда мой веселый громкий смех вызывал тревогу у приёмных родителей, им казалось, что это истерика. Но уж очень неожиданной показалось мне свобода; я спрашивала у мальчиков разрешения покататься на велосипеде, и они отвечали – «конечно», тут я начинала кружиться вокруг дома, громко сигналя и радуясь встречному ветру, а мальчишки стояли и терпеливо ждали моего возвращения. Мне нравился ветер. Мне казалось, он ласкает меня.

Однако все это было палкой о двух концах. Тогда же, когда мне открылся мир, я поняла, что люди легко преступают границы дозволенного и становятся более чем дружественными, рассчитывая на очень многое за очень малое.

Когда я стала старше, то стала посещать Китайский театр Граумана и даже пыталась оставить там свои следы в цементе. «О, – говорила я себе, – мои ноги слишком велики, поэтому не получается». И когда, много позже, я наконец погрузила свою ногу в мокрый цемент, возникло странное чувство. Я поняла, что это означало для меня: всё возможно, почти всё.

Меня всегда поддерживали творческие устремления. Чувствуя себя актрисой, я получаю истинное удовольствие от момента, когда сыграла «в точку». Мне кажется, что у меня всегда было слишком много фантазии, чтобы быть просто домохозяйкой. И кроме того, мне надо было на что-то жить. Скажу откровенно, меня никто никогда не содержал. Я всегда сама содержала себя. И всегда гордилась тем, что живу на собственный счёт. Лос-Анджелес был моим домом, и когда мне говорили: «Езжайте домой», я отвечала: «А я дома».

Впервые я ощутила себя знаменитой, когда, подвозя кого-то в аэропорт, увидела там, на фасаде кинотеатра, сверкающее огнями своё имя. Я остановила машину немного поодаль, не отважившись приблизиться, и первое, что я сказала себе: «О Боже, кто-то совершил ошибку». Но всё-таки оно было там – моё имя, высвечивающее огнями. «Вот оно как», – подумала я. Всё это было так странно для меня, ведь на студии твердили: «Помните, вы не звезда». И вот мои буквы засверкали всё-таки в лучах огней.

И мне на самом деле пришла в голову мысль стать звездой, или чем-то в этом роде, для журналистов, я имею в виду мужчин, а не женщин, тех журналистов, которые брали у меня интервью и были ко мне добры и благосклонны. Кстати, эта часть прессы, я говорю о журналистах-мужчинах, если у них нет личных претензий ко мне, всегда очень приветлива и доброжелательна ко мне. Они говорили: «Знаете, вы единственная звезда», и когда я переспрашивала: «Звезда?» – они смотрели на меня как на помешанную. Я думаю, именно они и заставили меня поверить, что я знаменита.

Помню, когда я получила роль в фильме «Джентльмены предпочитают блондинок», Джейн Рассел – она была брюнеткой в этом фильме, а я блондинкой – получила 200000 долларов за свою роль, я же получала свои 500 долларов в неделю, что, тем не менее, было для меня весьма значительно. Она, кстати, очень хорошо относилась ко мне. Правда, я так и не смогла получить отдельную уборную и в конце концов заявила, что имею на это право: «Смотрите, я блондинка, а ведь фильм – "Джентльмены предпочитают блондинок"...». На что они продолжали твердить: «Вы не звезда». – «Да, – возражала я, – но блондинка здесь только я».

Хочу сказать, что если меня признают звездой, то это заслуга народа, который увидел меня такой. Не студия, не какая-то персона, а народ. Это отклики, присланные на студию, – почта болельщиков. Когда я появлялась на премьере или на выставке, люди хотели встретиться со мной. Все бросались ко мне, а я в испуге оглядывалась, чтобы посмотреть, кто там сзади меня, и шептала: «О Боже!». Я была перепугана до смерти. У меня возникало ощущение – оно появляется еще и сейчас, – что я кого-то обманываю. Я не знаю кого, быть может, саму себя.

Я всегда чувствовала, даже в самой маленькой сцене, такой, например, как войти и сказать «Привет!», что зритель должен получить то, что он ожидал получить за свои деньги, и моя обязанность отдать ему всё лучшее, на что я способна. Иногда, играя в сценах очень значительных по смыслу,