Документальный фильм В. Паршикова "Дорогие мои! Хороши

[Старуш-ка]

Егор Иванович Иванов рассказывал, что его знакомство с Есениным началось в школные годы с потрепаной книжицы, которую отец его приятеля пронес чез всю войну!

[Минчанка]

Шуры. У неё была еще сестра Татьяна Петровна Есенина (по мужу - Флор) и брат (кажется, Андрей).

Это Татьяна Петровна, наверное, в кадре, когда Татьяна Федоровна дает интервью. Она уже умерла?

А Катя была замужем за Василием Наседкиным. Её дочь - Наталья Васильевна Есенина-Наседкина.

Я думала, может, у нее еще дети были. Я вообще больше хотела бы узнать о судьбах сестер Сергея. Знаю только, что Екатерина не избежала участи десятков людей, окружавших его, была арестована, отсидела, и то, что ее жизнь с Наседкиным совсем не сложилась.

[Минчанка]

Егор Иванович Иванов рассказывал, что его знакомство с Есениным началось в школные годы с потрепаной книжицы, которую отец его приятеля пронес чез всю войну!

Во-во, и в книге Будакова тоже говорилось о записной книжке бойца, которая обошла много рук, где были стихи Есенина. Солдаты его стихи в окопах читали!! Пели!! Книжка эта до сих пор вроде в музее каком-то или на сохранении у родни какого-то солдата, последнего ее владельца (не вспомню, хоть убей)

У меня по этому поводу тоже есть интересная история. В конце 80-х я постоянно пропадала на Ваганьковском у Есенина. (У меня бабушка и дедушка жили в Москве, я с детства к ним ездила). И встречалась там с неким Алексеем Ивановичем - старым русским интеллигентом, в то время уже пенсионером. Он собирал у памятника толпы, читал стихи, рассказывал о Есенине. Мы познакомились, и он рассказал мне, как в 1936-м году его исключили из комсомола за стихи Есенина. Потом он ушел на войну, и только любимый поэт дал ему силы выжить и выстоять. Он очень тепло относился ко мне, 17-летней, так любящей Есенина, радовался, что любовь к нему передается из поколения в поколение.

[Данита]

А Катя была замужем за Василием Наседкиным. Её дочь - Наталья Васильевна Есенина-Наседкина.

Я думала, может, у нее еще дети были. Я вообще больше хотела бы узнать о судьбах сестер Сергея. Знаю только, что Екатерина не избежала участи десятков людей, окружавших его, была арестована, отсидела, и то, что ее жизнь с Наседкиным совсем не сложилась.

У Натальи Есениной не было детей.

А Катя ждала до последнего мужа - просто его расстреляли!!!

[Старуш-ка]

Я вообще больше хотела бы узнать о судьбах сестер Сергея.

Из книги Н.В.Наседкиной "В семье родной"

НЕМНОГО О РОДСТВЕННИКАХ

Мне было 12 лет, когда по решению Л. П. Бе¬рия (и ходатайству П. И. Чагинa {1}) нам, т. е. маме, мне и моему старшему брату Андрею, разрешили вернуться из ссылки, где мы находились с 1938 года {2}
В Москву нас не пустили, в квартире нашей жил милиционер И. И. Иванов, а разрешили жить под Моск¬вой, в сельской местности, в 30 км от Москвы. П. И. Чагин помог маме устроиться на работу, но не¬надолго. Мама заболела и получила инвалидность — вторую группу. В театр или в гости я ездила одна, редко с мамой. Брат мой жил в общежитии.
Я знала, что у меня в Москве есть родственники: мамина сестра — А. А. Ильина, ее трое детей, мамин сводный брат А. И. Разгуляев и его четверо детей; два двоюродных брата — Константин Есенин (Райх) и Александр Вольпин-Есенин — сыновья маминого брата, Сергея Александровича Есенина. Еще я знала, что в Ташкенте живет двоюродная сестра Таня — родная сестра Константина, но я ее никогда не ви¬дела, хотя и слышала, что иногда она бывает в Мос¬кве.{3}
Обо всех я знала по рассказам мамы раньше, но со всеми, кроме Тани Есениной, познакомилась только после ссылки. Со всеми встречалась и всех знала.
Для меня было непонятно, почему Таня, приез¬жая из Ташкента, не встречалась с моей мамой (ведь она ей тетя) и со мной. Я задала этот вопрос маме. Она мне ответила: «У нее такое воспитание. Ее мать, Райх, ненавидела всех Есениных, ну а ты — моя дочь».
Я познакомилась с Татьяной Сергеевной несколь¬ко лет спустя. Это было в метро. Мама мне сказала: «Хочешь посмотреть на свою двоюродную сестру?» Я ответила: «Хочу!» «Вон там на платформе стоит жен¬щина — твоя двоюродная сестра, Татьяна Сергеев¬на», — сказала мама. Я пошла к ней, мама за мной. Когда мы подошли, Таня узнала маму. Поздорова¬лись. Мама сказала, что я ее дочь Наташа. Таня улыб¬нулась. Разговаривали несколько минут о здоровье, у кого она остановилась, собирается ли возвращать¬ся в Москву. Со стороны Тани вопросов не было. Подошел поезд, и Таня уехала.
Дома я спросила у мамы, почему Таня вела себя так странно. «Разберешься во всем сама. Могу только повторить, что я тебе уже говорила о Райх. Она не только не любила всех Есениных, но даже подстрои¬ла, что во время суда о наследстве (после смерти С. А. Есенина) отца его, Есенина Александра Ники¬тича, не признали наследником сына, хотя он был тяжело болен, работать не мог и жил уже в деревне на содержании престарелой жены».
В доказательство непростых отношений между С. А. Есениным и 3. Н. Райх публикую текст письма С. А. Есенина, адресованного Зинаиде Николаевне. На конверте: «3. Н. Райх-Мейерхольд».
«Зинаида Николаевна!
Мне очень неудобно писать Вам, но я должен. Дело в том, что мне были переданы Ваши слова о том, что я компрометирую своей фамилией Ваших детей и что Вы намерены переменить ее.
Фамилия моя принадлежит не мне одному. Есть люди, которых Ваши заявления немного беспокоят и шокируют, поэтому я прошу Вас снять фамилию с Тани, если это ей так удобней, и никогда не ка¬саться моего имени в Ваших соображениях и сужде¬ниях.
Пишу я Вам это, потому что увидел: правда, у нас есть какое-то застрявшее звено, которое заставляет нас иногда сталкиваться. Это и есть фамилия.
Совершенно не думая изменять линии своего по¬ведения, которая компрометирует Ваших детей, я прошу Вас переменить мое имя на более удобное для Вас, ибо повторяю, что у меня есть сестры и братья, которые носят фамилию, одинаковую со мной, и всякие Ваши заявления подобные тому, которое Вы сделали Сахарову {4}, в семье вызывают недовольство на меня и обиду в том, что я достав¬ляю им огорчение тем, что даю их имя оскорблять такими заявлениями, как Ваше. Прошу Вас, чтоб между нами не было никакого звена, которое дава¬ло бы Вам повод судить меня, а мне обижаться наВас, перемените фамилию Тани без всяких реплик в мой адрес, тем более потому, что я не намерен на Вас возмущаться и говорить о Вас что-нибудь не¬приятное Вам.
С. Есенин» .{5}
Смерть С. А. Есенина ее не успокоила, она осталась прежней. Судите сами, одним из доказательств моих слов служит даже письмо 3. Н. Райх первой жене С. А. Есенина, Анне Романовне Изрядновой {6}, кото¬рая была возмущена содержанием этого письма и от¬дала его моей маме.
«16/VII-28г. Раris
Милая Анна Романовна!
Ваше письмо и письмо Вольпиной получила.
Милая Вы моя родная — люблю я Вас, как не¬жную одинокую большую душу, и хотела бы сохра¬нить с Вами дружбу навсегда.
Вы мне простите мои резкости. Я от боли. Я о Вас всегда хорошо думаю — только не люблю Есениных и всех присных — все они невероятно меркантильны. Ну да Бог с ними. Если Юрке у них хорошо — радуйтесь и делайте так, как велит Вам Ваше сердце.
Теперь о делах. Скажите Вольпиной, что ей-ей сейчас нет времени писать ей отдельно — деловое пишу Вам сразу обеим.
Во-первых — дела заграничные.
Совершенно безнадежно теперь, когда нет конвен¬ции, думать о том, чтобы Заграницей можно было бы что-либо «выручить» за сочинения. Вольпина и все немедленно о копейках тревожатся. Не в копейках дело.
Я считаю, что необходимо Есенина продвигать в массы читающей публики на иностранных языках. Ищу сейчас переводчиков. Собираю все, что было из¬дано на немецк. и фр. языках и др. На русском издавать здесь ничего не собираюсь. Здесь во всех русских магазинах продается госиздатовское издание (4 тома). Все, что было издано «Избранное» на русском, распродано, и пока сведений не имею — собирается ли кто издавать дальше и еще. Этим делом здесь занимался Поволоцкий {7} — приятель Сергея. Ав¬торских, конечно, не получить — нет конвенции. Итак, о русском издании вопрос покончим — я никаких шагов не предпринимаю и пред¬принимать не стану. О переводах на языки я уже похлопочу и, когда что-либо выяснится, — на¬пишу.
В восточном институте (с директором я хорошо зна¬кома — француз Поль Буайэ) — Есенин включен в программу для изучения. Как профессора, так и уча¬щиеся очень увлекаются Есениным и чтут его вели¬ким русским поэтом.
Надо во что бы то ни стало его еще издать на фр. языке (книжечка по фр. избранных здесь уже издана, но этого мало).
В Берлине я оставила доверенность на подыскание переводчика и издание — издательству Петрополис. Итак — Заграница сейчас, когда нет никакой конвенции, не представляет ровно никаких возмож¬ностей в извлечении финансов, а только интересна для нас всех, как почва для широкой популяризации поэта Есенина и только — пусть все наследники зару¬бят себе это на носу.
Лично я не берусь на выколачивание денег здесь за издания Есенина — пусть делают это другие — и абсолютно умываю руки. Не место и не время.
Теперь о Госиздате.
Нельзя согласиться на 15 000 и на 3 года. Это зарез. Я очень рада, что в прошлом году не заключила усло¬вий. Пусть все вешающие на меня собак и безостано¬вочную ругань — знают, что я делала все с толком и в интересах всех, но когда молва (сеятелем которой являются все сонаследники) превращает меня в эксп¬луататора, жесткосердную дрянь — я лучше отойду от грызущихся собак — мне не интересно и скучно.
Вы, Анна Романовна, единственная, которая ве¬рите и знаете меня — понимаете, что вся острота выз¬вана не мной, а всеми остальными. Я всегда иду с раскрытым сердцем, но когда в него плюют — я его закрываю и защищаю от ударов. Но довольно «лири¬ки». Я Вам обеим доверяю. Если ругаю, выхода нет — заключайте, как сочтете нужным. Я сейчас высылаю доверенность на подписание контракта Лазареву{8}, а на получение денег — своему отцу.
Целую Вас обеих и Ваших Есенят.
Ваша Зинаида Райх».
Адрес на конверте: «Анне Романовне Изрядновой, Арбат, Сивцев Вражек, 44, кв. 14. Москва, СССР».
До ареста моих родителей А. Р. Изряднова жила от нас неподалеку — мы на Арбате, она в Сивцевом Вражке. Постоянно ходили друг к другу в гости, дру¬жили. Мама любила своего племянника Георгия, жив-щего с матерью там же, в Сивцевом Вражке. Анна Романовна не знала о судьбе сына, ждала его и, что¬бы о нем поговорить, иногда приезжала к нам за го¬род. Писала письма маме. В 1946 году у нее плохо стало со здоровьем, а в конце октября того же года она умерла. У меня сохранилось ее последнее письмо, где она сообщает, что приедет навестить маму, но этому не суждено было случиться. Умерла замечательная жен¬щина, которая любила моего дядю — Сергея Алек¬сандровича, маму, меня, Андрея, Костю, Алека и всех родственников Есенина.
Так же, как и С. А. Есенин, рано ушел из жизни его старший сын — Георгий Сергеевич. Георгия рас¬стреляли 13 августа 1937 года. Я сама читала его «Дело». А вот С. А. Есенина (по моему мнению, а также по рассказам мамы и моего отца, Наседкина В. Ф., кото¬рый привез гроб с телом С. А. Есенина из Ленинграда в Москву), скорее всего, сначала убили, а потом по¬весили. Есенин уехал в Ленинград работать. К нему должны были приехать родные, и вдруг — смерть. А уж если считать, что он умер сам, то в гибели его виноваты многие, в том числе и Райх, которая грози¬лась лишить Есенина отцовства, наложить арест на все заработанные им деньги и вообще морально его растоптать.
Из четверых детей С. А. Есенина, к сожалению, в живых остался только один сын Александр{9}.
В настоящее время он не живет в России, но я о нем часто думаю, как о настоящем близком родствен¬нике — брате, который в трудное время выручил меня. Все без исключения, в том числе и мой родной брат, отказали мне в помощи: устраивайся как хочешь. А двоюродный брат Алек, не жалея времени, ходил со мной к юристам, уговорил свою маму, Вольпин На¬дежду Давыдовну, прописать меня к себе в квартиру, чтобы я могла получить жилплощадь в Москве. Таких людей, как Надежда Давыдовна и Александр Сергее¬вич, встретишь не часто. Такая родня нужна всем.
Кстати, я вспоминаю такой случай. Алек со своей мамой жили в Москве в коммунальной квартире в небольшой комнате, а мы с мамой жили за городом, и, поскольку брат Андрей дружил с Алеком, мама пригласила Алека к нам в гости. Алек приехал и ос¬тался у нас ночевать. Утром, мы еще не вставали, мама мне говорит: «Наташа, ты не спишь? Посмотри в дверь, там стоит Сергей». В этот момент человек в дверях повернулся, мы увидели Алека. Мама считала, что в молодости Алек очень походил на своего отца, а с возрастом он изменился, как большинство людей.
Сына поэта от Анны Романовны Изрядновой Ге¬оргия (в семье его звали Юрой) признавала вся есе¬нинская родня. После школы он поступил в авиаци¬онный техникум. Не знаю, успел он его окончить или нет, но его призвали в армию и отправили служить на Дальний Восток. Больше сведений о нем не было. Анна Романовна ждала его до самой смерти. А что с ним случилось, мне стало известно несколько лет назад, когда я познакомилась в КГБ с его «делом»: Юру расстреляли 13 августа 1937 года как «террориста». Ему было всего 22 года.
Татьяна и Константин — дети Сергея Александро¬вича и его жены 3. Н. Райх. Таню Есенин очень любил. Она неплохо рисовала (у нас долго хранился один из ее рисунков), танцевала (из нее хотели сделать бале¬рину), но жизнь распорядилась по-своему: после школы она вышла замуж, с началом Великой Отечественной войны уехала в Ташкент и там, изредка бывая в Мос¬кве, жила до самой смерти — до 75 лет. Работала в НИИ, немного писала и печаталась. Что касается Ко¬сти, то имя сыну давал сам отец, но папой Костя его не называл. Был случай (со слов моей мамы), когда Сергей Александрович пришел навестить своих детей, к двери подбежал Костя и, увидев отца, закричал: «Танечка, иди, к тебе пришел Есенин!» Ребенок есть ребенок. Папой он называл В. Э. Мейерхольда, за которого 3. Н. Райх вышла замуж после развода с Есени¬ным. Когда в 1939 году арестовали Мейерхольда и вско¬ре «грабители» убили 3. Н. Райх, Костя уехал и гостил в Константинове у нашей бабушки Татьяны Федоров¬ны Есениной. Помню, как за ним приехали какие-то мужчины на черной машине и увезли его. Перед вой¬ной он поступил в Московский строительный инсти¬тут, потом ушел на фронт, с честью воевал — был ранен, награжден орденами и медалями. Институт за¬кончил уже после войны. Работал инженером-строи¬телем. А затем увлечение юности — спорт, особенно футбол, — привело его в спортивную журналистику, в которой его имя стало широко известным. Умер Кон¬стантин Сергеевич в 1986 году.
Наконец, еще один сын поэта — Александр (в се¬мье Алек). Я уже писала о нем и его матери Надежде Давыдовне Вольпин, как о высоко порядочных и добрейших людях. Алек в моло¬дости сильно походил на отца, а когда его, как и Юру (они были внебрачные дети), усыновили судом после гибели поэта, моя мама посчитала этот факт справедливым. Мама вообще говорила, что все дети Сергея Александровича — наши дети, и поощряла дружбу Алека со своим сыном Андреем (моим братом). Алек, напомню, математик, кандидат наук, образо¬ваннейший человек. Как правозащитник он вынужден был уехать из СССР в США. Там с 1971 года и живет. Сейчас на пенсии. Жаль, что видимся с ним крайне редко.
Теперь о внуках и правнуках Сергея Александро¬вича.
У Юры детей не было. У Алека — тоже нет. У Тать¬яны Сергеевны два сына: Владимир Кутузов и Сергей Есенин. Где и кем работают, не знаю. Оба увлекались альпинизмом. Говорят, Сергей — кандидат в мастера спорта по альпинизму. У обоих образование среднее. У Владимира — сын Иван. Он окончил МАИ, сейчас занимается бизнесом. У Сергея тоже есть дети — Зина¬ида и Анна, но о них я ничего сказать не могу, так как лично с Сергеем не знакома, видела его только раз со спины в Белом доме (Доме правительства) на концерте ансамбля «Радуница». Он поразил меня сво¬им маленьким ростом и... огромной седой бородой.
Марина Константиновна Есенина — единственная внучка поэта. Окончила Полиграфический институт. Пишет стихи, прозу, печатается в газетах и журналах. Внешне похожа на Райх, свою бабушку. Красива до сих пор. У нее есть сын — Дмитрий Поляков — прав¬нук С. А. Есенина. В 24 года он — доктор философских наук, профессор. Красивый, кудрявый, светлый ша¬тен. Высокого роста. Живет и работает за границей.
Все, о чем я писала выше, относится к прямым потомкам: дети, внуки, правнуки. А теперь о родных с другой стороны: сестрах, племянниках и внучатых племянниках.
Моя мама — Екатерина Александровна на десять лет была моложе своего брата. Писала стихи, расска¬зы, воспоминания о брате. В Москве начинала учиться в частной гимназии на Маросейке, а окончила совет¬скую среднюю школу, так как после революции гим¬назию закрыли. Была близким другом и секретарем брата. Замуж вышла в 20 лет по его совету за поэта Василия Федоровича Наседкина. Нас у мамы было двое: брат Андрей и я.
В 1937 году моего отца арестовали, 15 марта 1938 года расстреляли. Маму арестовали в 1938 году и после Бутырской тюрьмы направили с детьми в ссылку (из-за приступов астмы — по месту рождения, то есть в Рязанскую область, да и статьи судимости у нее не было). Во время ссылки и после нее мама работала: на заводе «Рязсельмаш», в издательстве младшим редак¬тором, контролером парка культуры в Химках, вмес¬те с Андреем клеила афиши от Москвы до Клина. С 42 лет — нетрудоспособна, инвалид второй группы. Фи¬зически ничего делать не могла, даже истопить печь. В 71 год умерла от инфаркта.
Андрей Васильевич Наседкин — старший племян¬ник С. А. Есенина. До ареста отца учился в музыкальной школе при консерватории в классе профессора Леопольда Ростроповича — отца Мстислава Ростроповича, с которым они были ровесниками — оба с 1927 года. Учились играть на виолончели. У меня сохрани¬лась открытка, в которой нашего отца извещают об очередном собрании в музыкальной школе и оплате за обучение у профессора Ростроповича. Кроме музы¬ки, Андрей с трех лет занимался с немкой Идой Кар¬ловной и неплохо говорил по-немецки.
После ареста отца все занятия были прекращены. Осталась только школа. Учился Андрей всегда хорошо. Окончив биологический факультет МГУ, работал под руководством известного физиолога — П. К. Анохина. Защитил кандидатскую диссертацию. Заведовал био¬химической лабораторией Института туберкулеза. Он много читал, следил за литературными новинками, и с ним было интересно. Мама говорила: «Когда наш Андрей входит в дом, комната озаряется солнцем. Та¬ким же был Сергей». Из всех родственников С. А. Есе¬нина, близких и не очень, на Сергея Александровича больше всех походил именно Андрей. Он был высок и строен. Скульптор И. Г. Онищенко не раз просил его позировать, работая над бюстами поэта, находящи¬мися ныне в Рязанском театре-филармонии и у дома-музея в Константинове. Умер Андрей Васильевич в возрасте 37 лет на работе от инфаркта.
Его дочь Елена Наседкина по образованию — хи¬мик. Окончила вечерний Институт тонкой химичес¬кой технологии. Работала химиком, а позднее — в Третьяковской галерее реставратором. Временно нетру¬доспособна из-за несчастного случая. Это единствен¬ная внучатая племянница поэта по линии его сестры Екатерины.
Теперь о себе. Школу я окончила с серебряной ме¬далью, затем сельскохозяйственную академию им. К. А. Тимирязева по специальности агрохимия и поч¬воведение. Прошла стажировку в МГУ им. М. В. Ломо¬носова на кафедре аналитической химии. Работала химиком в почвенной экспедиции на Северной Двине, в геологической партии в Забайкалье и около 30 лет в НИИ «ГИРЕДМЕТ». Кандидат хи¬мических наук. Ветеран труда. В настоящее время инва¬лид первой группы. Детей нет.
Сестра Александра (по мужу Ильина), образование 7 классов, никогда нигде не работала, была моложе Сергея Александровича на 16 лет. Рано вышла замуж, была хорошей хозяйкой, имела троих детей. Раньше я уже писала о ее жестоком характере с выражением кротости на лице. Приведу еще один пример, подтвер¬ждающий мои слова. В конце 20-х годов мой дедушка Александр Никитич приехал в Москву по каким-то делам, а может быть, просто навестить дочерей и вну¬ков. Поезд пришел вечером. К кому идти ночевать? У Кати маленькая комната 8—9 метров, заставленная стеллажами с книгами, в которой живет она с му¬жем, маленьким сыном и его няней. Неподалеку жи¬вет дочь Шура. У нее тоже маленькая комната, тоже в коммунальной квартире, но она вдвоем с мужем, иму¬щества практически нет. Решил идти к Шуре. Увидев на пороге квартиры отца, Шура сказала: «У меня но¬чевать негде, иди к Кате!» Дедушка повернулся и по¬шел к Кате, а когда вошел в квартиру, то сказал: «Катя, Шурка меня выгнала, не пустила ночевать. Положи мне тряпку где-нибудь у порога!» — и запла¬кал.
Умерла Александра Александровна в 1981 году от тяжелой продолжительной болезни.
Жаль тетю Шуру, но не могу не рассказать еще об одном ее поступке.
В 1971 году издательством «Планета» был выпущен фотоальбом «Я более всего весну люблю...», на одной из страниц которого помещена фотография Сергея Есенина с гармошкой, а справа — сестра Екатерина, моя мама; 1925 год.
Известная фотография. У меня есть подлинник с дарственной надписью С. А. Есенина моему отцу В. Ф. Наседкину. А в фотоальбоме под фотографией написано: Сергей Есенин с сестрой Шурой, 1924 г.

Увидев эту фотографию в альбоме, мама позвони¬ла сестре и сказала ей об этой досадной ошибке, на что получила ответ: «Меня это устраивает, а тебе не нравится — доказывай свои права».
У мамы начался приступ астмы, а происходило это все в присутствии Ирины Чепик, которая и принесла фотоальбом.
Ее дети — племянники С. А. Есенина. Сын Алек¬сандр Петрович Ильин окончил уже после армии школу рабочей молодежи. По специальности — токарь. Крест¬ник моей мамы. Из-за вредной привычки к спиртно¬му умер в 47 лет.
Дочь, Татьяна Петровна Ильина, по мужу Флор, после школы окончила заочный полиграфический ин¬ститут. Работала редактором. Была честной и трудолю¬бивой женщиной. Умерла в 59 лет от тяжелой болезни.
Другая дочь, Светлана Петровна, по характеру — вторая Александра Александровна. Мой брат Андрей однажды спросил у мамы: «Почему Ильины имеют такой высокомерный вид или у них есть какие-ни¬будь не известные никому заслуги перед обществом?» «Они все больны манией величия, и заслуги при этом совсем не нужны», — ответила мама.
Светлана так же, как и брат, окончила школу ра¬бочей молодежи (общеобразовательную школу одолеть не могла). Позднее, в 45 лет, окон¬чила заочный педагогический институт.
Теперь она инвалид второй группы, и ...сотрудни¬ца Государственного музея С. А. Есенина в Москве, в Б. Строченовском переулке. Однако ежегодно, начи¬ная с 1946 года, все летние месяцы проводит в Кон¬стантинове.
Теперь о внучатых племянниках со стороны Алек¬сандры.
Сергей Александрович Ильин после школы отслу¬жил в армии. Сейчас работает в области кинематогра¬фии. У него два сына. Сын Светланы Иван окончил мединститут и работает врачом. У него две дочери и сын.
О более дальних родственниках С. А. Есенина я имею мало сведений. Знаю только одну семью — детей тро¬юродного брата Сергея Александровича — Ивана Ни¬колаевича Есенина. У него два сына и три дочери. В живых остались четверо: один сын, учитель, Вален¬тин Иванович, недавно умер. Дочери, Екатерина Ива¬новна — рентген-техник, Мария Ивановна — бухгал¬тер, Надежда Ивановна — учительница. Уже все пенсионеры. Младший сын — Виктор Иванович Есе¬нин, отслужив в армии, поступил в Московский ме¬дицинский институт, окончил его, защитил канди¬датскую диссертацию и сейчас заведует отделением одной из московских больниц.
Хочется верить, что на этом исследования о по¬томках С. А. Есенина не закончатся и кто-нибудь из родственников поэта продолжит летопись его генеа¬логического древа...
Теперь — небольшое отступление от родственной темы. Рассказу о дочери константиновского священ¬ника о. Иоанна — Капитолине Ивановне, спасшей меня от верной смерти (об отце Иоанне — Иване Яковле¬виче Смирнове — я помещаю в книге отдельный ма¬териал). Кстати, семья священника имела прозвище Поповы.
Так вот, дочь батюшки Капитолина Ивановна, как и ее отец, была добрым и отзывчивым человеком. Тете Капе я обязана жизнью в прямом смысле этого слова. Конец 1938 года. Маму выпускают из Бутырской тюрь¬мы, разрешают взять своих детей и отправиться в ссылку. Из Пензы, где мы с братом жили в детских домах, нас привезли в Константинове. Мне 5 лет. Я хочу гулять. Погода хорошая, одели и выпустили. Я помнила, что рядом с домом Поповых есть пруд, надо только перейти улицу. Перешла. Пруд замерз. Вот это здорово, сейчас я покатаюсь. Но не тут-то было. Через 2—3 шага лед треснул, и я ушла под воду. За мной, слава Богу, наблюдала тетя Капа. Она молнией выс¬кочила из дома и за махор шапки и воротник выта¬щила меня, уже тонувшую, из пруда.
Дома меня не ругали. Мама раздела меня, посадила на русскую печку (сама я еще влезть на нее не могла), а потом пришла тетя Капа и обо всем рассказала. Мама слушала, сидя у печки в горнице, лицо у нее было грустное. Наконец она сказала: «За ребенком надо смот¬реть». А бабушка сразу ответила: «Не усмотришь, час не пришел!»
МОИ МАМА, БАБУШКА И ДЕДУШКА
Моя мать Екатерина Александровна Есенина, сест¬ра поэта, была моложе его на десять лет.
В течение этих десяти лет их родители, а мои ба¬бушка и дедушка — Татьяна Федоровна и Александр Никитич Есенины — ссорились и мирились. Но был такой промежуток времени, когда они не жили вмес¬те довольно долго и собирались разводиться. Однако тогда был такой закон, что после развода один из супругов не имел права вторично вступать в брак. А оба они желали вступить в брак вторично. Поэтому развода и не было.
Бабушке, в девичестве Титовой, было 16 лет, когда ее сосватали в соседнее село Федякино за парня, с которым они друг друга любили. Готовились к свадьбе. Все было договорено, и ничто плохого не предвещало.
Каждый вторник в соседнем селе Кузьминском был базар. Торговали скотиной, лаптями, одеждой, ману¬фактурой и всем, что нужно было продать. Он распо¬лагался на улице, где сейчас сквер и автобусная оста¬новка, между магазином и аптекой. На базар ходили не только за покупками. Там было место для свида¬ний, и народ шел со всей округи. Я застала это время и сама все видела, так как жила с бабушкой в Кон¬стантинове с 1938 по 1945 г.
На базар в Кузьминское пошли отец жениха моей бабушки и мой прадед — Титов Федор Андреевич.
Встретившись там, выпили и поругались. О чем говорили, я не знаю, но после этой встречи мой пра¬дед сказал, что свою дочь Таню-красавицу, певунью и плясунью, он в эту семью не отдаст.
Свадьба расстроилась.
В это время из Москвы домой приехал мой дедуш¬ка — Александр Никитич Есенин. Он был немного старше бабушки и в отпуск приехал домой (как рань¬ше говорили, да и теперь говорят многие константиновские) жениться. Таня Титова ему давно нравилась, и он послал сватов.
Бабушка выходить замуж за него не хотела. Проси¬ла отца отказать сватам. Но отец был строг, решил выдать дочь замуж и дал согласие. После этого разго¬вора бабушку из дома не выпускали, а перед самой свадьбой посадили в подпол и оттуда повели венчать¬ся. Как она это пережила, я даже не представляю. Но после венчания она ушла жить к свекрови, а молодой муж, отбыв свой небольшой отпуск, уехал в Москву, где он работал приказчиком в лавке купца Крылова в Замоскворечье.
В дом моя бабушка пришла нежеланной невесткой, а через какое-то время женился младший брат Иван и его жена Софья пришлась по душе свекрови. Свекровь любила и выделяла ее. Бабушка терпела, пока у нее не родился ребенок, а затем начались скандалы из-за ре¬бенка (почему плачет?), из-за люльки (не так повеси¬ла!) и так далее.
Сколько времени это продолжалось, не могу ска¬зать, но моя прабабушка Аграфена Панкратьевна пос¬ле очередного скандала пошла в Кузьминское (там была почта) вызывать телеграммой своего сына Сашу.
Что стало дальше — общеизвестно. Напомню толь¬ко еще раз, что бабушка с дедушкой не жили вместе пять лет, а может, и больше.
Бабушка уехала работать в Рязань, чтобы содер¬жать сына Сергея, которого оставила своим родите¬лям. Другие дети умирали в младенчестве.
Бабушка была молода, хороша собой. И ее взяли работать в господском доме. У нее был хороший го¬лос, хорошая память, она знала много песен и часту¬шек. За это ее позвали петь вместе с дочерьми хозяев. От них она узнала много хороших стихов и романсов.
Но случилось, не знаю что — любовь или какой-то негодяй прижал ее в чулане — она забеременела. Аборты в то время не делали, да и грех большой, и бабушка ушла работать в родильный дом. Там она и родила сына Александра. После рождения ребенка она продолжала работать в родильном доме, куда через некоторое время поступила Екатерина Петровна Разгуляева, которая при родах потеряла ребенка. Мужа у нее не было, очевидно, из-за хромоты, а ребенка иметь она очень хотела. Потеряв младенца, Екатерина Пет¬ровна не находила себе места, и бабушка дала ей кор¬мить грудью своего ребенка. Потом договорились, что Разгуляева его возьмет себе и запишет на свою фами¬лию. Бабушка взяла ее адрес и обещала присылать деньги на воспитание ребенка, что она и делала. По негра¬мотности адрес бабушка зашила в подбой (подшивку) своей юбки. Так продолжалось много лет, слухи по селу ходили разные, но толком никто ничего не знал.
Потом дедушка и бабушка помирились, и у них родилась моя мама — Екатерина. Затем еще дети: Алек¬сандра и Алексей, который умер трехлетним, упав с крыльца и ударившись головой о камень.
Однажды дедушка, просматривая одежду бабуш¬ки, обнаружил в подшивке юбки адрес, по которому высылались деньги. Был скандал, и адрес уничтожен. Затем на всю оставшуюся жизнь — упреки.
А тут еще этот внебрачный сын приехал познако¬миться со своими родственниками. Конечно, об этом узнала вся деревня — и опять скандал. Саше Разгуляеву тогда было 15 лет. Титовы его приняли, и он у них некоторое время жил.
Саша Разгуляев был на три года старше моей мамы. Когда они познакомились, точно не помню, но мама его признавала, Сергей Александрович тоже, хотя счи¬тал его нахальным парнем. У меня сохранилась запис¬ка Разгуляева, где он по бедности просит у своего сводного брата Сергея денег на женитьбу, так как нужно еще купить дом и корову. Сергей Александро¬вич прочитал записку и сказал маме: «Он просит деньги на дом и корову, а у меня самого нет крыши над головой и денег нет, а содержать надо детей, сестер и родителей. Разве он этого не знает?» Тем не менее после смерти С. А. Есенина Александр Иванович Раз¬гуляев поддерживал отношения с мамой, а мама, ба¬бушка, я и мой брат Андрей — со всей семьей Разгуляевых. Тетя Шура, мамина сестра, и ее дети относились к ним холодно, хотя в трудную минуту, когда у Алек¬сандра Ивановича умер ребенок, она ему помогала.
Моя мама после окончания сельской школы при¬ехала к отцу в Москву, ее приняли в частную гимна¬зию на Маросейке, где она училась, пока ее не зак¬рыли (после революции). Окончила мама уже советскую среднюю школу. У дедушки была в общежитии для рабочих на вто¬ром этаже маленькая комната — метров восемь, где мама спала на сундуке. Потом дедушка нанял для до¬чери частную квартиру рядом со своей работой. Это был купеческий дом в Строченовском переулке, где хозяева держали квартирантов.
Мама жила на первом этаже, рядом с дочерью хо¬зяев Тосей. Тося и мама учились в одном классе и дружили всю жизнь. Тося в жизни оказалась более счастливой, чем мама. Она вышла замуж за однокласс¬ника Валерьяна Чернашкина, вырастила двоих хоро¬ших сыновей и жива до сих пор в твердом уме и относительном здравии. Фамилию Пышкина при за¬мужестве изменила на Чернашкину.
Когда была жива мама, мы ходили к ним на дни рождения. Они же всё собирались к нам, да так и не собрались. Вероятно, потому что Валерьян Григорье¬вич был астматиком, и ему ходить в гости, да еще далеко, было тяжело.
Сохранили мы отношения и после смерти мамы. Антонина Александровна (тетя Тося) живет одна, ей более 90 лет, мы с ней иногда созваниваемся. Долго разговариваем.
Навещать ее я по состоянию здоровья не могу. Она рассказывала мне, как к маме приходил брат Сергей, как он приносил маме деньги, как в него все влюб¬лялись.
И еще она мне открыла один секрет, о котором не знала даже мама. В доме, где ей снимал комнату отец, в мезонине жила Анастасия Григорьевна Соколова (еще до рождения тети Тоси и мамы), которая работала в лавке Крылова кассиршей. Мой дедушка Александр Никитич, по словам тети Тоси, по выходным дням к ней заходил. Родители Антонины Александровны гово¬рили, что она ему нравилась, и если бы он развелся с женой, то, может быть, устроил бы свою жизнь с ней.
Но дедушка любил жену, и все-таки через некото¬рое время они сошлись с бабушкой.
По словам мамы, моего дедушку уважали на рабо¬те и в селе, и вообще он был хорошим человеком. Я не представляю себе, как он работал мясником, ведь мясо домашней скотины он не ел, так как своя скотина и птица (овцы, коровы, свиньи, куры) его любили и, увидев его, бежали к нему. С ними он ласково разговаривал и чем-нибудь угощал. Свою ско¬тину он никогда не забивал. Для этого приглашался кто-нибудь из соседей, а бабушка говорила: «Какой же ты мужик, да еще мясник, если не можешь зару¬бить скотину?» А дедушка отвечал: «Таня, не могу, хоть убей, не могу!» При этом плакал.
Это мне рассказывали и мама, и бабушка. Но мама понимала своего отца, и ей было его жалко, а бабуш¬ка не могла его понять. «Все мужики как мужики, а этот... Нужно платить деньги чужим людям, а свой мужик — не может», — говорила она.
Вот такие по характеру люди были Татьяна Федо¬ровна и Александр Никитич Есенины — родители за¬мечательного русского поэта Сергея Александровича Есенина.
Маму свою помню с четырех лет, с того времени, как арестовали моего отца. Это было ночью в октябре 1937 года. Когда он перед уходом подошел ко мне попрощаться, я спала. От его поцелуя проснулась, а он уходил. Я махала ему ручкой и говорила: «До сви¬данья, до свиданья!» Утром я поняла, что папа куда-то уехал, и я осталась с мамой. Одна мама! До этого я никогда не думала, что кого-то из них может не быть.
У нас еще оставалась Таня — девушка из нашей деревни, мамина помощница по хозяйству и моя няня. В трудную минуту она не могла нас оставить, хотя платить ей было уже нечем. Рядом был и старший брат Андрей десяти лет. Но ни брата, ни няню я не видела, не замечала. Для меня существовала только мама. Я изводила ее вопросами о папе, заставляла писать ему письма (в никуда) с просьбой скорее возвращаться домой, а мама все терпела. Она никогда даже не крик¬нула на меня, только отвечала: скоро, скоро.
Ей было 32 года, и она решила идти работать. Устроилась регистратором в поликлинику для научных работников, но как только там узнали, что муж аре¬стован, уволили. Наконец кто-то из знакомых предло¬жил устроить ее на почту клеить конверты, и она согласилась. Это продолжалось до самого ее ареста.
Однажды утром, когда я проснулась, няня гово¬рит: «Мама уехала по делам, вызовем бабушку из де¬ревни». Бабушка приехала тут же, но квартиру нашу уже опечатали (ее впоследствии получил начальник райотдела милиции), меня же с братом отправили в Даниловский детский приемник. Единственная близ¬кая родственница — наша тетя Шура — взять нас отказалась, а бабушке, ссылаясь на ее возраст, нас не отдали.
Так, осенью 1938 года мама оказалась в Бутыр¬ской тюрьме.
Компания была «хорошая» — жены послов и жена Ежова, того самого, который расправился с нашим отцом. В камере 40 человек, параша — одна. Камера небольшая. Женщины часто падали в обморок. Тогда вызывали надсмотрщика и упавшую приводили в чув¬ство. К счастью, маме недолго пришлось жить в этом аду. Через полтора месяца из-за сильных приступов астмы ее отправили в ссылку по месту рождения в Рязань (вместо Караганды) на пять лет.
Мы с Андреем к тому времени были уже в детских домах города Пензы. Я — в дошкольном, Андрей — школьного возраста. Когда за мной пришла мама и мне сказали об этом, я не поверила — считала, что мамы тоже уже нет, только брат у меня остался и приехала за мной Анна Романовна Изряднова, с ко¬торой мы всегда дружили. А тут мама! Радости не было конца!
С тех пор, как мама меня взяла из детского дома, я с ней практически не расставалась всю жизнь.
Поздней осенью 38-го года мы приехали к бабуш¬ке в Константиново. Маме было предписано 15-го числа каждого месяца отмечаться в НКВД в Рязани. Через несколько дней она уехала в Рязань. Я и Андрей оста¬лись с бабушкой. Андрей пошел в школу, а я сидела дома, играла в куклы, которые мне из тряпок сделала бабушка, лицо и волосы нарисовав углем.
Мама вскоре приехала с «волчьим билетом» и сра¬зу же вступила в константиновский колхоз «Красная нива», так как в НКВД ей приказали устроиться на работу в течение 5 дней. Потом нашла работу в Ряза¬ни, взяла Андрея (бабушке с двумя детьми было тя¬жело), и они уехали в Рязань, где жили на окраине города в семье Зареченских, а на воскресенье приез¬жали к нам. Мама работала учетчицей на заводе «Рязсельмаш», пока не началась война. Она стала доно¬ром — сдавала кровь для раненых воинов. За это три года получала рабочую карточку вместо служащей и хороший обед в день сдачи крови, пока не обнаружи¬ли, что она теряет зрение. Тогда донорство ей запрети¬ли, а для нас четверых оно было единственным ис¬точником существования. На рабочую карточку давали еще водку, которую мама меняла на молоко и другие продукты. (Когда мама переехала в Подмосковье, ей свою рабочую карточку отдавала Софья Андреевна Тол¬стая, и мы с голоду не умерли.)
В Рязани однажды к маме подошел студент педин¬ститута, сказал, что очень любит поэзию Есенина и просил ее по возможности писать воспоминания о брате. Я не помню, как звали этого молодого человека, ка¬жется, он ушел потом на фронт, и мама больше его не видела. Но воспоминания писать начала, точнее, продолжила.
Шел 44-й год. Ссылка уже закончилась, но о воз¬вращении в Москву мы только мечтали. И все-таки был один очень неприятный визит в Москву. Мама поехала туда, чтобы узнать, что ей нужно делать даль¬ше, какие у нее права, а остановиться не знала где. Решила пойти на квартиру сестры, которая была в то время со всей семьей в эвакуации в Тюмени у роди¬телей мужа. (Как мама ни уговаривала тетю Шуру взять с собой бабушку, но она так ее и не взяла.)
Мама пошла в Брюсовский переулок. Соседи тети Шуры ее встретили хорошо. Она собралась ложиться спать. В это время открывается дверь комнаты и вхо¬дит Петр Иванович — муж тети Шуры. Вместо «здрав¬ствуй» вопрос: «Ты зачем здесь? Тебе запрещено быть в Москве. Уходи!» Мама молча оделась и вышла на улицу. Был сильный мороз. Села в трамвай, чтобы согреться. Ездила до тех пор, пока трамвай не пошел в депо. Тут милая женщина-кондуктор предложила ей ночевать в депо.
Ничего не узнав, мама вернулась в Константинове. И все-таки мысль о возвращении в Москву не поки¬дала ее. Она обратилась за помощью к П. И. Чагину и получила ответ: Берия разрешил жить под Москвой, в Москве — нельзя. Так, в конце 1944 года мама с Андреем переехали в Подмосковье, а в 1945 году увезла и меня.
Бабушка уезжать из Константинова сначала отка¬залась, когда же она осталась без меня, хоть малень¬кой, но помощницы, ей стало невмоготу. Мама пошла в Союз писателей к Фадееву с просьбой обеспечить любым жильем мать Сергея Есенина и нас. Это было уже в 1946 году. Квартиру Союз писателей выделил.
Привожу доверенность бабушки своей дочери Ека¬терине на получение квартиры:
«ДОВЕРЕННОСТЬ
Доверяю дочери моей Есениной Екатерине Алек¬сандровне получить ордер на квартиру в г. Москве, данную мне по распоряжению министерства и решать все вопросы по ее усмотрению, могущие быть в связи с получением жилплощади. Подпись: «есенина».
30/У 1-1946 г.
Подпись руки Есениной Татьяны Федоровны и ее проживание в селе Константинове заверяю.
Пред. Константиновского с/с» (подпись и гербовая печать).
Но нам в прописке отказали. Бабушку оставлять одну в Константинове было нельзя, и мама стала просить эту квартиру для бабуш¬ки и семьи тети Щуры. Просьбу удовлетворили. В ре¬зультате маминых трудов в «нашу» квартиру бабушка переехала с семьей тети Шуры, но у бабушки не было даже своей маленькой комнаты в этой квартире (так как квартира предназначалась на семью из четырех человек, получить ее пришлось на шесть человек, кух¬ня 5 квадратных метров, ванны нет), старшие члены семьи к ней относились плохо. Дочь прятала от нее продукты. Зять, дядя Петя, звал ее не по имени-отче¬ству, а просто «бабка». Старший внук Шурик, по при¬меру отца, тоже звал бабушку «бабкой». Конечно, ба¬бушка видела все это и переживала... А вообще внуков она любила, и все обиды терпела. Иногда, приезжая к нам отдохнуть, в разговоре она давала каждому свою характеристику. Так, о Тане она говорила: «Честна до дури, гору золота насыпь — не возьмет». О других членах семьи говорила нелестное. Как — писать не буду. Каждый все о себе знает.
Шурик был неглупый человек. Однако московская среда на него плохо повлияла. Он рано начал пить, так же, как и его младшая сестра Света. Плохо учил¬ся, и Света тоже плохо училась. Родители как бы стес¬нялись его. Шурика это огорчало: почему к сестре от¬носятся так, а к нему иначе? И часто в задушевных беседах с моей мамой, своей крестной, рассказывал все, что говорили и делали в его семье.
Когда умер Андрей, мама с Шуриком после поми¬нок закрылись в комнате и долго о чем-то разговари¬вали. Я не интересовалась, мне было не до этого, а на другой день мама мне все рассказала. Оказывается, Петра Ивановича очень раздражало, что у его сына нет высшего образования. «Ну и что? — спросила ма¬ма. — Ты хороший токарь!» «Отец предлагает купить диплом в Ташкенте, — сказал Шурик, — там можно любой диплом купить».
Мама от такой откровенности даже растерялась. По¬том сказала: «Никогда этого не делай! Не всем все с рук сходит, сам знаешь. Не дай Бог, загремишь в тюрьму. Лучше подготовься и осенью поступи в заочный или вечерний институт. Ты еще молодой, тебе только 35 лет. Я тебе черными делами заниматься не советую». Но Шурику учиться было не суждено. Однажды, когда мама ходила просить жилплощадь в Союз писателей, ей встретился поэт С. М. Городец¬кий{10}. Он знал маму смолоду, и ему было известно, в каком она теперь положении со своими детьми. Сер¬гей Митрофанович был намного старше мамы и при следующей встрече предложил ей выйти за него замуж. При этом сказал: «Не думай плохого, я хочу только защитить тебя и твоих детей». Это было очень трога¬тельно, но мама от предложения Городецкого отказа¬лась. Она ждала своего мужа, нашего отца, все еще надеясь на то, что он не расстрелян и вернется домой. Позже мама подружилась с семьей Николая Семе¬новича Тихонова{11}. У него было две девочки: Варва¬ра — дочь и Ирина — родственница. Хоть они были чуть помоложе меня, мы подружились. И еще жила у Тихоновых очень давно, с ленинградских времен, тоже родственница — Александра Михайловна. Все ее звали Шурочкой. Добрейшая женщина, которая в жизни видела много горя и нам, как могла, помогала. Глав¬ное — кормила. Когда мы с мамой приходили к Тихо¬новым, нас приглашали сначала в кухню-столовую (Николай Семенович называл ее «зеленой лягушкой»), кормили, поили, а потом мама и Мария Константи¬новна — жена Николая Семеновича — часто уходили в ее комнату, и там у них шли свои разговоры. Боль¬ше о литературе. Девочки Тихоновых бывали у нас в гостях за горо¬дом, где мы тогда жили, а Николай Семенович и Мария Константиновна к нам не приезжали — они были уже в почтенном возрасте.
До конца своих дней мама дружила с женой и детьми писателя Николая Сергеевича Кауричева{12}, тоже, как и наш отец, репрессированного и расстрелянного. Но у них с женой брак был гражданским — детей удоче¬ряли. Это и выручило Екатерину Кузьминичну, когда мужа арестовали. Она осталась с детьми в своей квар¬тире в Москве. Жили они на Молчановке. Мама и Ека¬терина Кузьминична были одного возраста и той же комплекции. Когда мама ходила в Союз писателей (на Поварской), то надевала одежду и обувь своей подру¬ги. Не идти же в телогрейке и в валенках с галошами!
Мама приезжала в Москву довольно часто: то по¬мощь материальную в Союзе писателей просила, то заходила в писательскую библиотеку и всегда приво¬зила книги и журналы. Позднее журналы стали выпи¬сывать на дом. Мама много читала, и все, что ее заин¬тересовывало, подкладывала на мой стол. Она хорошо знала не только русскую и советскую литературу, но и зарубежную. Очень любила Диккенса, часто спрашива¬ла меня: «А это ты читала? А «Жизнь Дэвида Коппер¬фильда»?» Однажды я увидела на столе двухтомник Голсуорси «Сага о Форсайтах». Мама сказала: «Прочти быстро, мне надо отдавать, а потом обсудим».
Еще мы дружили с семьей Александра Федоровича Филатова{13}. У него была большая семья, хорошая жена и дети чуть-чуть помоложе меня. Александр Федорович на¬писал много стихов и поэм о С. Есенине, стихи которо¬го любил не только он, но и вся его семья. В архиве мамы сохранилась дарственная надпись на книжке «В приокском селе под Рязанью»: «Дорогой, любимой Екатери¬не Александровне Есениной с благодарностью и от чис¬того русского сердца. Александр Филатов. 27/Х-58 г.»
Когда мама почувствовала, что умирает, она сказала мне: «Сразу же звони Филатовым, Марии Александ¬ровне. Тебе помогут». И помогли.
Летом 1970 года в Константинове приехали гос¬ти — поэты Е. Долматовский и Л. Ошанин. Побывали в музее, а затем зашли в наш дом, где в то время жили мама и ее сестра Шура. Как я уже писала, тетя Шура была гостеприимной: она тут же пригласила гостей к столу. Ее дочь Светлана и я подавали только что со¬бранные и пожаренные грибы. Евгений Аронович и Лев Иванович читали стихи. А уже потом Лев Ивано¬вич написал стихотворение об этой поездке, назвав в нем мою маму «Мудрая Екатерина», и подарил его нам, отпечатанное на машинке с надписью на первой странице: «Дорогим людям Екатерине Александровне и Наташе Есениным. Лев Ошанин».
На второй странице еще надпись: «Август, 1970, Константиново—Москва. Лев Ошанин».
У мамы было много интересных встреч. Одна из них — с Алексеем Максимовичем Горьким. Это было после смерти С. А. Есенина. Горький уже жил в Моск¬ве. Моя мама и Софья Андреевна Толстая решили пойти на прием к Горькому, чтобы поговорить о его отно¬шении к поэту и об издании произведений Есенина. Так просто к Алексею Максимовичу заявиться было нельзя: требовалось записаться на прием к нему. Сколь¬ко времени они ждали — не знаю, но на прием к нему попали не скоро. Принял он их приветливо, раз¬говор был длинным, но ушли они ни с чем. Горький сказал: «Есенин будет издаваться через 30 лет, а рань¬ше — ничего не получится». Время показало, что он ошибся лет на пять. Мама и Софья Андреевна были разочарованы этим визитом. У них осталось в памяти, как за большим письменным столом сидел больной пожилой человек, который, принимая их, все время откашливал мокроту и сплевывал ее в специальные плевательницы, которые стояли на полу справа и сле¬ва у письменного стола.
Дружила мама с писательницей Лидией Николаев¬ной Сейфуллиной{14}, которая однажды в Рязань при¬слала ей немного денег. Это было во время войны. У мамы не осталось ни копейки, а кормить нужно было детей и престарелую мать. Мама дошла до отчаяния. В это время стук в дверь — почтальон принес денеж¬ный перевод, и мы были спасены.
Хорошо помню поэта С. В. Смирнова. Мы приехали в Рязань на одно из есенинских торжеств. Поэты чита¬ли стихи, затем, как всегда, застолье (я при маме). Через некоторое время нам позвонил Сергей Василье¬вич. Сказал, что написал два стихотворения, из кото¬рых одно посвящено мне. Из того, что — мне, приве¬ду первое четверостишие:
«Пригляделся, аж холод по коже,
Явный факт затмевает мечту.
До чего же Вы внешне похожи
На поэта, которого чту».
Сначала это стихотворение было опубликовано в журнале «Знамя» (М., 1962, № 2), потом в сборнике «Давайте радовать друг друга» (М., 1966).
Много раз встречалась мама с поэтом Сергеем Алек¬сандровичем Васильевым — бывшим председателем есенинской комиссии. Обычно это было связано с ка¬кими-нибудь есенинскими торжествами или есенин¬скими делами. По этим же делам мама встречалась с литературоведами К. Л. Зелинским, В. О. Перцовым, Ю. Л. Прокушевым. Была знакома смолоду, еще с 20-х годов, с Евдоксией Федоровной Никитиной, ходила к ней на вечера «Никитинские субботники», иногда и я туда попадала: ведь мы жили в соседних домах.
В Ленинграде мама была в дружбе с семьей одного из крупнейших русских филологов Василия Григорь¬евича Базанова. У меня сохранилась книга «Есенин и русская поэзия», выпущенная под редакцией В. Г. Ба¬занова в 1967 г. На ней дарственная надпись: «До¬рогой Екатерине Александровне Есениной с чувством огромной благодарности и на память о встрече в Ко¬марове. 15/Х—70. Бозонов».
У мамы было семь племянников: трое — дети тети Шуры и четверо — дяди Сережи (Сергея Александро¬вича). Со всеми племянниками, кроме одной Татьяны Сергеевны, у мамы были дружеские родственные от¬ношения. Светлана, когда меня в Константинове не было, украдкой носила в блюдце еду моей маме, а говорила своей матери, что несет еду... кошкам, и тут же уходила. Иначе был бы скандал. Старшая дочь тети Шуры — Таня, когда у нас в Подмосковье лопнули трубы отопления и все было залито водой, первой приехала помогать нам. Если бы об этом узнала тетя Шура, то не позволила бы ей это сделать.
Сердечные отношения у мамы были и с Костей (Кон¬стантином Сергеевичем) и его дочерью Мариной. Он ча¬сто навещал маму и, когда у него вышла книга «Футбол» (1968 г.), подарил ее нам с надписью: «Тете Кате и Ната¬ше от Кости. Чтение не женское, но три-четыре главы «в разбежку», чтобы иметь представление — прочитайте. Це¬лую обеих, желаю здоровья на много лет. К. С. 6 декабря 1968 г.» Вторая книга вышла у него в 1970 году в «Моло¬дой гвардии». И она у меня есть с надписью.
Вот такие отношения были у моей мамы с племян¬никами.
Читателю решать, какой она была тетей.
А тетя Шура упорно не хотела, чтобы мама жила в Москве и даже в Константинове. Она не скрывала, что ей удобно{15}, когда мы (мама и я) далеко от Москвы. Но вдруг — реабилитация! Мама по простоте душевной на¬правилась к сестре, чтобы прописаться на три месяца с целью получения в Москве жилплощади. Но не тут-то было. Сестра, не стесняясь, заявила: «Не пропишу!»
Чтобы мама не жила в Константинове, она не только сама ее обижала. Петр Иванович — ее муж, дошел до смешного: он сидел на лавочке у музея С. А. Есенина и всем, кто хотел видеть маму, говорил: «К ней не хо¬дите, у нее уже «крыша поехала», там делать нечего». Живы многие люди, в том числе и Ю. Л. Прокушев, знавший маму не один десяток лет и до последних дней, хоронивший ее и писавший ей некролог. И они могут подтвердить, что написанное мною — правда. Люди догадывались, что тут что-то не так, шли и обо всем рассказывали маме. Мама, конечно, расстраива¬лась.
Это было всегда в мое отсутствие. Я могла жить с мамой, только будучи в отпуске, а тетя Шура со Све¬той и Петром Ивановичем — все лето до осени. И каждый год.
Но, несмотря ни на что, мама любила младшую сестру. Поэтому еще несколько слов о тете Шуре. За все то доброе, что ей сделала мама, не говоря уж о том, что спасла ее мужа, дезертира, от военного три¬бунала, а значит, спасла ее семью, которую мой отец кормил несколько лет, так как ни она, ни дядя Петя нигде не работали, — вот за все это страшная клевета: «крыша поехала»...
«За все надо платить», — говорила мама, и тетя Шура заплатила: она так долго и тяжко умирала, что не дай Бог никому! И все же пусть ей земля будет пухом, ведь она мне по крови тетя.
Мама умерла быстро (от инфаркта) за одну ночь страданий в реанимации. Это произошло 6 апреля 1977 года. Похоронили ее, как и всю родню, на Ваганьков¬ском кладбище в Москве. В церкви ее не отпевали, но заочное отпевание было. Звучал колокольный звон, пока фоб не опустили в могилу. Так же, как у бабушки, было много провожающих ее в последний путь, много цветов.
Через год я на могиле мамы поставила памятник из лабрадорита, на котором высечен православный крест. Тете Шуре памятник не понравился. Она мне сказала: «Ты это сделала, чтобы (пишу дословно.— Н.Е.) вызывать нездоровый интерес». Я ей ответи¬ла: «Я человек верующий, а ты — нет, потому и взгляды у нас разные, вот и скажи своим детям, что поставить на твоей могиле, и живи спокойно: креста не будет!»
ЕЩЕ НЕМНОГО О РОДНЫХ И БЛИЗКИХ...
В 1965 году в Константинове в доме моей бабушки Есениной Татьяны Федоровны открыли музей поэта. В то время дом принадлежал (по наследству) моей маме — Есениной Екатерине Александровне и ее сест¬ре Ильиной Александре Александровне.
Бабушкин дом, в котором я жила с ней около семи лет (1938—1945), передали государству, а рязан¬ские власти обещали маме и тете построить другой дом, большой, где-нибудь поблизости. В 1966 году дом с двумя входами (с запада и востока) был построен. Обыкновенный двухквартирный дом на двух хозяев.
Когда дом показали маме и тете, Александра Алек¬сандровна заявила, что у нее большая семья и этот дом только для нее, так как последние годы жизни Татьяна Федоровна жила с ней. Мама от такого заяв¬ления своей сестры лишилась дара речи: она стояла и молчала. Но тут за нее вступился Ю. Л. Прокушев. Он тактично объяснил тете, что моя мама все равно по¬лучит полдома, и все закончилось мирно: до суда дело не дошло.
Теперь летом мы стали приезжать в Константино¬ве, а до этого нас десять лет в дом бабушки тетя Шура не пускала, ключи были у нее, и жила там только она со своей семьей (хотя одно время в доме была и сельская библиотека).
Однажды после смерти бабушки я приехала летом в Константинове с подругой мамы А. А. Яковлевой. Она 30 лет была народным судьей, писала стихи, лю¬била Есенина, и ей очень хотелось побывать на его родине и познакомиться с его младшей сестрой.
Сразу в дом мы не пошли, ходили по селу, ходили к Оке, а вернулись только вечером. Я не помню, как нас приняли, но на ночь устроили не в сенях, где есть и пол, и потолок, а во дворе, на земле, подсте¬лив солому. На следующий день утром мы ушли в Дивово (12 километров) и уехали в Москву. Мама знала свою сестру, и наше появление раньше срока не стало для нее сюрпризом. Александра Александровна Яковлева, впрочем, ничего маме не сказала, кроме одного: «Я удивлена».
Бывая в Константинове, мы вместе с мамой часто заходили в дом моих бабушки и дедушки, ставший музеем.
Раньше в комнате горела лампада, висели иконы, в том числе большая икона Николая Угодника. Часа¬ми на коленях молилась бабушка. Она знала всю обед¬ню, много разных молитв и даже пела на похоронах односельчан вместе с другими старушками.
Справа в комнате стоял сундук. Сундук как сун¬дук, со всякими пожитками. Когда же сделали музей С. А. Есенина, вместо сундука поставили стеклянный витраж, в который положили какую-то пластмассо¬вую палочку (в те годы пластмассы ни в России, ни за границей еще не было) сантиметров шестидесяти длиной и повесили мужской костюм из темной гру¬бой шерстяной материи. Этот костюм в 1923 году Есе¬нин привез в подарок своему отцу. Не знаю, носил ли его Александр Никитич или нет, но хорошо помню, как возмущалась мама, когда услышала во время экс¬курсии, что этот костюм Сергея Александровича и палочка тоже его. В то время Есенин был в полной славе и носить такой костюм ни за что бы не стал. К тому же он вряд ли подошел бы ему по размеру.
По окончании экскурсии, оставшись наедине с экскурсоводом, мама спросила: «Откуда такие сведе¬ния? Ведь это же все неправда». Ответ обескуражил: «Александра Александровна сказала: пусть все будет так. Что-то же нужно говорить, а положить в витраж нечего».
Моя тетя жила в Константинове с мая до октября ежегодно, окружив себя многочисленным семейством, и связываться с ней, кроме мамы, никто, конечно, не смел. Держалась она гордо и высокомерно, как я уже говорила. И на возражения мамы, что так не по¬ступают, что это подделка, тетя Шура повторяла, что никакого значения это не имеет.
А где же иконы, что висели в избе родителей?
Тех икон в доме нет, их забрала тетя Щура, когда в доме создавалась сельская библиотека. Может, она их потом отдала, но Николай Угодник огромных раз¬меров находится у ее дочери Светланы (Ильиной-Бауковой-Митрофановой-Есениной).
Проживая в Константинове, я просила Светлану Николая Угодника отдать в Константиновскую цер¬ковь, которая восстанавливается, ведь икон старых там нет, а эта икона — церковная. Однако Светлана поступила по-своему, икону она увезла в Москву. Когда я у нее была последний раз, иконы в комнате на своем месте уже не было.
О тете Шуре я уже писала. Хочу немного добавить о ее семье, которая состояла из пяти человек: она, муж — дядя Петя и трое детей. Дядя Петя приехал из Тюмени в Москву на рабфак, который не окончил, но женился на моей тете. Бабушка с дедушкой возра¬жали против этого брака, но молодые друг друга лю¬били и прожили вместе всю жизнь.
Поскольку пошли дети, дядя Петя счел возмож¬ным уклониться от призыва в армию и «дрожал» (по словам мамы) семь лет, как осиновый лист, пока мой отец поэт В. Ф. Наседкин под нажимом мамы не пошел к Ворошилову и не упросил его дать дяде Пете как зятю Есенина «белый билет». В военкомате удиви¬лись, но «белый билет» дали.
Затем он работал в каких-то газетах, институтах, министерствах, и однажды я узнала, что он — ученый секретарь какого-то НИИ. Помню, будучи аспирант¬кой, я не понимала, как можно, не имея ученой сте¬пени, да и вообще высшего образования, занимать такую должность. «Ведь он же ничего не понимает!» — сказала я маме. «Не твое дело», — отвечала мне она.
Впрочем, дядя Петя обладал и некоторыми досто¬инствами. Например, он рассказывал анекдоты так, что, слушая его, все умирали со смеху. И еще я узнала об одном таланте дяди Пети. Когда он ушел из жизни, тетя Шура была нездорова, на кладбище хоронить его не поехала, просто вышла из подъезда, попрощалась и ушла. А у могилы в прощальной речи один из его друзей-сотрудников сказал: «Ушел из жизни круп¬ный специалист в области тяжелого машиностроения». Я чуть не упала в вырытую могилу, на краю которой стояла. Я никогда не подозревала, что без специально¬сти и образования можно считаться «крупным специ¬алистом». И уже совсем мне стало плохо, когда моя тетя, обращаясь к гостям на поминках, открыла тай¬ну, что ее муж в 15 лет перевел первым (она подчеркнула — первым) какую-то неизвестную мне пьесу не то с еврейского языка на русский, не то с русского — на еврейский. Теперь точно не помню. Ко¬нечно, это был удивительный человек, как и его жена. Я бы такого сделать не смогла даже со словарем, а уж о моих родителях и говорить нечего. Но вернусь к тете Шуре. Она имела пишущую машинку, которая по тем временам была не всем доступна. И поскольку у нас не хватало денег, чтобы заплатить машинистке, мама попросила тетю Шуру перепечатать рукопись (стихи и воспоминания о С. А. Есенине) моего отца — Василия Федоровича Наседкина, которую надеялась издать. Се¬стра перепечатала, денег не взяла и ничего не вернула. Мама неоднократно напоминала ей об этом, но тетя Шура сначала отшучивалась, а потом и вовсе заяви¬ла, что рукопись в надежных руках, а ей (моей маме) она больше не нужна. Наконец мама поняла, с кем имеет дело.
А уж когда она прочитала воспоминания сестры, то только вздохнула, «они (тетя Шура и поэт А. А. Ко-валенков, имя которого даже не указано в вышедшей книге) хорошо переработали наши мемуары. Ничего не скажешь. А для людей ведь не имеет значения, кем из родственников они написаны.
Все-таки не зря наш отец (А. Н. Есенин) всегда говорил матери, Т. Ф. Есениной: «У Шурки совести нет и не будет!»
Меня же в этих воспоминаниях поразило то, что мой отец, В. Ф. Наседкин, пел, оказывается, «баш¬кирским тенором».
«А что это за «тенор башкирский»? — спросила я у мамы. — Тенор, баритон, бас — разве они имеют на¬циональность?» «Нет, не имеют, но тетя Шура-то, наверное, этого не знает», — сказала мама, но сестре объяснила, что у тенора национальности нет.
Александра Александровна выслушала маму с не¬охотой, но в последующем издании своей книги те¬нор утерял национальную принадлежность.
В настоящее время работу по изучению творчества С. А. Есенина возглавляет известный писатель и лите¬ратуровед, доктор филологических наук Ю. Л. Прокушев. Я знаю его много десятков лет. Он дружил с моим братом Андреем. С мамой за беседой о Есенине засиживался у нас до первой электрички — 3—4 часов утра.
Тогда он к нашей семье относился не просто хоро¬шо, а очень хорошо. Я не помню, но, возможно, имен¬но он помог маме получить жилье в Москве. Мама, со своей стороны, стояла за Прокушева горой. Она оже¬сточенно спорила с литературоведом К. Л. Зелинским, когда решался вопрос об издании второго пятитомни¬ка Есенина. Тяжело больная, на электричке из Под¬московья она ездила на заседание комиссии по изда¬нию собрания сочинений брата и отстояла Прокушева.
Но умерла мама, и все изменилось. На первый план выступила уже Александра Александровна, которой ко дню смерти брата было всего 14 лет. По ее соб¬ственному признанию, она помнила брата очень пло¬хо и больше, когда он бывал в пьяном виде.
А у моей мамы с братом было много общего. Она писала стихи, рассказы. С. А. Есенин считался с мне¬нием мамы и часто, написав новое стихотворение, читал ей. Она, в свою очередь, иногда показывала ему свои стихи. Брат одобрял. Когда она стала взрос¬лой девушкой, Есенин сделал ее своим секретарем. Она ходила по редакциям, получала деньги, выпол¬няла различные поручения.
Обычно взаимопонимание было полным, но не всегда. Пьяного Есенина критиковать было опасно. Так, например, прослушав стихотворение «Письмо к сест¬ре», обращенное к ней, мама сделала замечание: «Хо¬рошо. Но Пушкина называть Сашей нельзя. Ты ему не ровня, и это надо понимать». Есенин вспылил, ска¬зал, что мама ничего не поняла. За это он ее накажет: чтобы больше не умничала, новый цикл стихов он посвятит не ей, а Шурке.
Вот так иногда бывает, когда говоришь правду. Однако отношения у поэта и его сестры Екатерины оставались сердечными и доверительными (см., на¬пример, письмо С. А. Есенина из Баку от 19 апр. 1925 г. в разделе «Семейная переписка. Известное и неизвест¬ное»).
Еще я хочу упомянуть о женитьбе моих родителей. С. А. Есенин и В. Ф. Наседкин — оба поэты и дру¬зья — познакомились в Москве в университете им. А. Л. Шанявского зимой 1914/15 года. Есенин уважал Наседкина и как поэта, и как человека. Лучшего же¬ниха для своей сестры он не видел. Однажды он ска¬зал маме: «Выходи замуж за Наседкина, он тебя лю¬бит». Таким образом Есенин распорядился ее судьбой.
Мама и папа поженились в декабре 1925 года. У меня сохранился документ, где они расписались. Мама фамилию оставила девичью — Есенина. Отец не воз¬ражал. Он был честный и порядочный человек. Очень любил своих родителей и сестер, которые жили до¬вольно бедно в деревне Веровка Уфимской губернии (или уезда). Отец часто им отправлял посылки, а моя мама относилась к этому с пониманием.
Она осталась добрым человеком, несмотря на все житейские трудности. Даже когда мы сильно нужда¬лись, она украдкой от меня покупала пальто своему крестнику (сыну тети Щуры), которого любила и жа¬лела. Светлане давала деньги на одежду. Я обо всем узнала только после смерти мамы, когда на ее помин¬ках сам Шурик (как мы все его звали) рассказал об этом.
Моя бабушка — мать великого русского поэта Есе¬нина Татьяна Федоровна. Я помню ее с пяти лет, ког¬да поздней осенью 1938 года мама приехала в ссылку в Рязанскую область и привезла с собой своих детей: моего брата Андрея 11 лет и меня.
Ехали мы из Пензы, из детских домов, поэтому вещей у нас, кроме тех, что на нас, никаких не было. В Дивово приехали днем. Мама оставила нас в вокзале и пошла искать какую-нибудь лошадь с телегой, что¬бы нас довезти до Константинова. Но ей это не уда¬лось, и Андрей предложил идти пешком (12 км), что мы и сделали. К вечеру пришли в Константинове. Ба¬бушка ждала нас с утра, истопила печи, приготовила обед, а мне купила на кузьминском базаре обувь: чер¬ные валенки с галошами и домашние тапочки, тоже черные с бело-сине-красной отделкой. Иногда их называли «чуни». Теперь таких тапочек нет. Они были сплетены из крашеных лоскутков шинелей в виде лап¬тей. Очень удобные и теплые, а когда я подросла, бабушка купила мне новые, и, надев на них галоши, я ходила в школу. Кажется, в такой обуви в классе я была одна. Бабушка дома тоже носила такие же тапоч¬ки, а выходя на улицу, надевала валенки с галошами.
Какой я запомнила бабушку? Ей было 63 года, и она уже была не тетя Таня, как звали ее соседи, а пожилая женщина — бабушка. Ей выпала очень тяже¬лая жизнь, и это, вероятно, ее состарило раньше вре¬мени. Но и старая она осталась красивой.
Одевалась она, как все ее возраста в деревне: в кофту черного цвета на пуговицах, воротник — стой¬ка и тоже черную широкую юбку, длинную, почти до щиколоток, в сборку под пояс (под кофту). На голове темный платок, завязанный под подбородком узлом. Из-под платка были видны темно-русые воло¬сы, сзади собранные в пучок. Глаза большие, серые, добрые. Неулыбчива, и мне всегда говорила: «Наташа, зря не смейся, это нехорошо».
Насколько помню, бабушка светлую одежду носи¬ла редко. Вероятно, это объясняется тем, что у нее было слишком много горя: умирали дети, за свою жизнь семь раз дотла (оставались только тлеющие брев¬на) горел ее дом, в молодости — неприятности в се¬мье, да и сельская жизнь связана с землей и с гряз¬ной, тяжелой работой на дворе, где была скотина: корова, свинья, овцы, птица, а вода для стирки — в Оке, до нее километр под гору и столько же в гору. Так что понять можно, почему пожилые люди ходили в черном. В пальто или шубе овчинной бабушка ходила редко. Основная одежда — поддевка. Это теплая курт¬ка, суконная, до колен. В доме зимой носила теплую безрукавку на вате или битой шерсти.
Всю сохранившуюся у мамы одежду бабушки я от¬дала в музей С. А. Есенина в Константинове: там все это когда-нибудь пригодится
Какого бабушка была роста и телосложения? Могу сказать почти точно: в 15 лет я примеряла ее вещи, и они мне были в самый раз. Значит, рост 160, строй¬ная, конечно, не в 80 лет, когда уже стала полнее и ссутулилась. По словам мамы, волосы у нее в молодо¬сти были светло-русые.
Надо сказать, что у моей бабушки до самой глубо¬кой старости была мягкая ласковая кожа и на теле и на руках. При каждом удобном случае, если озябну или заболею, я бежала к ней в постель. С ней было так хорошо и уютно, что я сразу же засыпала и быстро выздоравливала. Бабушка же к себе детей подпускала редко. Она считала, что это баловство и портит ребен¬ка. Моя мама уже после смерти бабушки об этом тоже вспоминала не раз.
Бабушка для меня была второй мамой. Она так же заботилась обо мне, как и мама. Если было нужно, то даже вручную шила мне платья. Вязала сама и учила меня вязать чулки, носки, варежки, подзоры. Я для нее была как младшая дочь.
Однажды в годы войны она мне сказала: «Наташа, мы с тобой наверняка остались одни. Мать с Андреем, похоже, немцы убили, а больше у нас никого нет. Подрастешь — выучишься на бухгалтера, выйдешь за¬муж, и будем жить. Тогда уж и немца прогонят, и жизнь будет лучше». Я слушала ее, и мне было страш¬но. Неужели и правда маму убили, тогда зачем и нам жить? Но в скором времени приехала мама, мы были рады, и о нашем разговоре никогда не вспоминали.
Когда мама долго не приезжала, у нас не было ни хлеба, ни муки, чтобы испечь хлеб. Бабушка откуда-то принесла немного ржи и пшеницы. Кто ей дал, я не помню. Нас в деревне жалели и иногда давали то мо¬лока, то хлеба. В памяти осталось, как бабушка отку¬да-то достала жернова, позвала меня, чтобы я помог¬ла вытащить их во двор, устроила все, как нужно, чтобы молоть зерно, и мы с ней приступили к работе. Жернова оказались очень тяжелыми, и пока мы с ней мололи, с нас сошло семь потов. Наконец бабушка говорит: «Хватит, больше сил нет. Так и умереть мож¬но». Я больше никогда зерно не молола, зато поняла и запомнила на всю жизнь, что стоит хлеб.
Когда мне было шесть лет, бабушка решила, что мне пора в школу: хватит в куклы играть. Но это было не в начале учебного года, а в ноябре — декабре. Я уже умела и читать, и писать, но в классе не оста¬лась, потому что очень хотелось играть в куклы. А в школу пошла сама (без бабушки) в 8 лет в 1941 году. Спросила, где 1-й класс, села за последнюю парту и сижу. Учительниц

[Старуш-ка]

Продолжение...

Учительница Фадеева Анна Степановна сделала перекличку всех учеников, а потом спросила и меня: «Девочка, как твоя фамилия?» Я ответила: «Наседки¬на». «Такой фамилии в селе нет. Скажи мне, с кем ты живешь?» «С бабушкой», — ответила я. «А как фами¬лия бабушки?» «Есенина», — ответила я. Тогда она сказала, что это ей ни о чем не говорит. В селе Есени¬ных полдеревни. «Как прозвище?» — спросила учи¬тельница, уже сердясь. «Монашка», — ответила я. «А, монашка, так бы сразу и сказала: бабушка Таня — Монашка! Кто твоя мама, Катя или Шура?» «Екате¬рина Александровна», — ответила я.
На этом разговор окончился, и меня записали в классный журнал. Я проучилась в этой школе четыре года. В 1945 году я уехала к маме в Подмосковье, а бабушка осталась одна.
Всю войну я прожила в Константинове. При мне ломали колокольню нашей церкви, куда, как я уже писала, мы, дети, лазали смотреть, как бомбят Дивово и Рязань, и кричали «ура». Нас почему-то никто не останавливал.
Однажды я слышала такой разговор моей бабушки с соседкой тетей Верой: «Татьяна, ведь немец близко, что делать будем?» — «А что будем делать? Ничего. Для меня хуже не будет. Сына моего уже убили, вну¬ка убили, зятя — убили, так что у меня уже убивать некого, а эти (она указала на меня) — еще малы». Мы жили в том доме, где сейчас находится мемо¬риальный музей. Это был наш дом, наша изба, а не «домик«, как почему-то стали называть его некоторые сотрудники музея С. А. Есенина, когда он стал музеем.
На огороде у нас стояла избушка, она и сейчас стоит. Ее построили как времянку после пожара в 1922 году. Избушка-времянка в 1943 году сгорела. Как это случилось, точно никто не знает. Возможно, моло¬дежь ночью гуляла, и парочки иногда там сидели на крыльце и курили, а может быть, от золы, которую бабушка носила в сени и собирала для огорода, под картошку. Ветер раздул искру — и пожар. Крыша со¬ломенная, дом вспыхнул, как свеча. На улице было холодно и в доме не жарко. Бабушка уговорила меня на ночь лечь на печку, чтобы не простудиться. Я усну¬ла крепко. Вдруг слышу голос бабушки: «Наташа, На¬таша, вставай скорей, на задах горит!» Я села на пола¬ти, выглянула в окно и увидела, что все освещено. Спрашиваю: «Что горит, двор или избушка?» «Не знаю, — ответила бабушка. — Одевайся теплее и беги на улицу!»
Мне тогда было десять лет.
Восстановили избушку в 1965 году. Вот ее, пожа¬луй, можно назвать «домиком». Но наша изба — не «домик»!
Так получилось, что мама к нам не приезжала около трех месяцев. Бабушка считала, что мама с Андреем уже погибли, так как немцы постоянно бомбили Ря¬зань. Поезда ходили плохо. Однажды вечером бабушка говорит мне: «Наташа, поезда пошли. Поезжай в Ря¬зань и посмотри, где они? Может, живы?» На следу¬ющий день утром я ушла в Дивово. Как дошла до станции и доехала до Рязани — не помню. Помню, что в Рязани у всех спрашивала: «Как дойти до улицы 2-я линия»? К вечеру я пришла к дому, где должны жить мама с Андреем. Мама бросилась ко мне, обня¬ла, поцеловала, и мы заплакали: я от радости, мама от радости и от горя, потому что я была такая отек¬шая (и лицо, и руки), что она испугалась. Она уже собиралась в Константинове, стояли мешки (сумок больших тогда не было) с хлебом и солью для нас и для обмена на молоко, а приехать или пройти 40 км она не могла, так как долго была донором и ослабела.
Через два-три дня мы поехали в Константинове. В Дивове нас встретила страшная вьюга, и мы с огром¬ными мешками наперевес через плечо не знали, идти вперед или возвращаться назад. Наконец мама сказала: «Будь что будет! Идем!» Прошли через Шушпаново, вышли в поле на Федякино — навстречу нам кто-то движется. Подойдя ближе, заговорили по-польски. В то время в Сельцах формировалась польская армия. Поля¬ки жили в палатках даже в Константинове (палатки стояли от сельсовета и до Матова, так называлась часть Константинова в сторону Кузьминского). И это в 40-градусный мороз. Говорили, что многие из них обмерз¬ли, были даже смертельные случаи. Но, тем не менее, жизнь шла своим чередом, и через некоторое время в селе появились новорожденные. Никто не осуждал.
Польские солдаты были голодные, плохо одетые: без теплых шапок (в треуголках), без варежек. Мест¬ные жители их жалели и чем могли помогали...
До дома мы все-таки добрались. Бабушка нас не ждала и ахнула. Затем долгие разговоры о войне, где немец, как жить дальше и т. д.
Мама, бывая в Константинове, часто вспоминала о своем младшем брате Лене (Алексее). Она его любила. Умер он в три года. Однажды я спросила бабушку: «Как же ты могла все это пережить?» — похоронить стольких маленьких детей?» «Атак у всех было, — ответила она. — Бог дал, Бог взял, значит, так было Богу угодно!» Моя бабушка была глубоко верующим человеком, о чем я уже писала, и, когда я стала подрастать, начала меня учить молитвам и даже заговаривать с молитвой неко¬торые болезни людей и животных. Это надо было делать на слух, так как она писать не умела. Память у меня была хорошая, и я оказалась способной ученицей.
Но когда я стала жить с мамой, ей это не понрави¬лось. Она мне сказала: «Наташа, будь как все дети Станешь взрослой, сама разберешься! А сейчас над тобой в классе будут смеяться». Постепенно я молиться переста¬ла, но верующей осталась, да и мама моя тоже была верующей. Будучи тяжело больной, в старости, она часто говорила: «Боже, милостив буде мне, грешному».
Во время войны бабушка иногда ходила в Сельцы менять картошку на хлеб, мыло, спички. Многие ста¬рушки ходили туда менять. Иногда им подавали про¬сто так — милостыню. Бабушка — не исключение. Был случай, когда бабушка перешла замерзшую Оку и на¬правилась в Сельцы, думая о своем: как бы засветло вернуться домой. Навстречу идут двое военных в ино¬странной форме. Поравнявшись с ней, они спросили: «В этой ли деревне живет мать поэта Есенина?» «Да, в этой, вон там, за церковью!» — показала она и пошла дальше. Когда они пришли к нам, я им сказала, что бабушка только что ушла в Сельцы менять картошку на хлеб или еще на что-нибудь. Они меня спросили, где мама, в чем мы нуждаемся... Я попросила привез¬ти нам, если можно, хотя бы воз дров, а то нам со¬всем печку топить нечем. Посетители были частыми, и я не всегда бабушке об этом говорила. Так и в этот раз забыла сказать.
Через день или два к нашему дому подъехала боль¬шая машина «студебеккер» с дровами: березовыми и сосновыми. Из маленькой машины «виллис» вышли те двое военных. Я к бабушке: «Ба, забыла тебе ска¬зать: приходили эти люди и обещали привезти нам дров». Пока разгружали дрова, бабушка разговаривала с гостями: то ли американцы, то ли англичане, а мо¬жет, кто-нибудь еще. Один из них сказал бабушке, что если бы она согласилась уехать с ним, вероятно, в Англию (мне так показалось), они окружили бы ее вниманием и почетом. А бабушка ответила: «Лучше Константинова для меня ничего быть не может, и никуда я не поеду. Спасибо».
Когда я уехала к маме, бабушка осталась одна. Тетя Шура к тому времени приехала из Тюмени в Москву. Узнав, что бабушка осталась одна, она привезла ей
своего сына, Шурика, который в Москве плохо учился, а в Константинове меньше спрос (так она думала). Шурик был старше меня на три года и еще мог учиться в константиновской школе. Но лучше учиться не стал, и где он окончил 7 классов, я не помню. В 1946 году бабушка переезжает в Москву. В Москве она получила персональную пенсию 800 руб., что по тому времени было много. Мама тогда получала 200 руб. по 2-й груп¬пе инвалидности, а оклад врача был 600 руб. в месяц. Все деньги у бабушки забирала тетя Шура, и бабушке не на что было купить даже билеты на проезд в авто¬бусе (до метро), затем в метро и еще на поезд, чтобы приехать к нам. Ее это обижало, она привыкла быть хозяйкой, а тут оказалась на правах приживалки, и начались скандалы. Тетя Шура была недовольна, но часть пенсии бабушка стала оставлять себе.
От неприятностей у бабушки здоровье стало ухуд¬шаться. А неприятности были из-за всего: вдруг внуки (Андрей со мной) приехали навестить бабушку, а еще хуже, если приезжала мама, которая за бабушку зас¬тупалась, что тете Шуре не нравилось. Однажды был такой случай. В метро «Белорусская» я встретилась с Андреем, чтобы поехать к бабушке. Дальше надо было ехать на автобусе. Мы выходим из автобуса, остановка которого была напротив двухэтажного дома, в кото¬ром жила семья тети Шуры и бабушка. Окно из квар¬тиры выходило на Хорошевское шоссе. Форточка от¬крыта. Когда отъехал автобус, мы собрались переходить шоссе. Тогда оно было неширокое. Вдруг Андрей оста¬новился: из форточки были слышны голоса, чьи — я уже не помню, но, что громко говорили, помню: «На¬седкины идут, Наседкины идут, скорее убирайте еду со стола!» Андрей взял меня за руку и сказал: «Дадим им время убрать со стола, пошли погуляем, а затем зайдем к бабушке». Когда мы пришли, уже было все убрано. Мы поздоровались, и Андрей спросил: «Мы не рано? Успели уже убрать со стола?» Ответа не было.
То, что тетя Шура со своей семьей несколько лет ела хлеб моего отца, забыто. За все, что ей сделали наши родители вместо благодарности, — злоба. Мы навестили бабушку, поговорили с ней и ушли. Я голодная уехала домой, Андрей — на Стромынку, в общежитие МГУ, студентом которого он тогда был.
Этот случай бабушку очень огорчил, и она в ско¬ром времени приехала к нам. Привезла нам все имею¬щиеся у нее деньги и сказала: «Катя, ты на нее не обижайся: она глупая!» Глупая, по говору того време¬ни, в деревне — неумная. Мама ничего не ответила.
Приведу еще один пример «хорошей» жизни ба¬бушки. У тети Шуры была нужда в деньгах. Как най¬ти, где взять деньги? Думала, думала и придумала. Взяла бабушку и повезла ее в Союз писателей на По¬варскую просить материальную помощь. Но кому? Ба¬бушка должна просить деньги на внуков-сирот и боль¬ную дочь. Больная дочь — моя мама. А кто сироты? Я и Андрей. Деньги бабушке дали. Тетя Шура берет у своей матери деньги, бросает ее в Союзе писателей одну и уезжает. Бабушка не знает, как вернуться до¬мой: сидит и плачет. Кто-то из писателей помог ей добраться до дома, и на следующий день бабушка при¬ехала к нам:, в Подмосковье, где в комнате 16 кв.м стояли три железные кровати и стол, а все осталь¬ное — под кроватями и на стене под простыней. Элек¬тричества у нас не было (сельская местность), все удобства во дворе, но бабушка от нас уезжать не торопилась. Мы все друг друга очень любили.
Я могла бы еще многое рассказать, но, думаю, что все вышесказанное мною создает полную картину ее жизни в Москве. Так она мучилась в семье младшей дочери десять лет, до самой смерти. А теперь о последних годах ее жизни. Начну с конца. В 1955 году 3 июля на 81 году жизни (80 лет ей исполнилось 25 января) скончалась Татьяна Федоровна Есенина.
После войны, когда ей было более 70 лет, она переехала из села Константинова, в Москву.
Когда моей маме — Есениной Екатерине Алексан¬дровне после отбывания ссылки в Рязани разрешили поселиться под Москвой, она забрала меня к себе. Я без нее очень скучала, да и воспитывать меня мама хотела самостоятельно.

В 1946 году бабушка получила квартиру вместе с младшей дочерью Ильиной Александрой Александров¬ной (тетей Шурой).
Моя тетя хорошо вела домашнее хозяйство, и ба¬бушка надеялась, что ей с ней будет уютно.
Но к, сожалению, любовь была односторонней. В семье младшей дочери бабушке жилось тяжело. Она часто с Хорошевского шоссе, где получили квартиру, приезжала к нам за город в сельскую местность — 30 километров на поезде и километр пешком до дома, где мы жили. Меня она любила. Помогала деньгами из пенсии, как могла. Я ходила в школу в купленном ею платье с 5-го по 10-й класс, расставляя его по всем швам. По окончании 10-го класса она мне подарила часы, которые хранятся у меня до сих пор. На лето вся семья тети Шуры вместе с бабушкой уезжала в Константиново. Тетя Шура хорошо ловила рыбу на удоч¬ку, любила это занятие и много времени вместе с мужем, который тоже был хорошим рыбаком, прово¬дила в лугах или на берегу Оки.
В 1955 году, как всегда, тетя Шура на лето уехала в Константинове. Бабушка с ней. Это произошло в июне — начале июля. Тетя Шура с мужем ушла в луга на несколько дней удить рыбу. Бабушка в плохом со¬стоянии оставалась дома одна.
В это время из Москвы приехал в Константинове Александр Иванович Разгуляев. Дождавшись, когда бабушка осталась одна, он пришел к ней. Видя, что она нездорова, он все-таки сказал ей, что желает взять ее фамилию, то есть стать Есениным. Бабушка отвеча¬ла, что ее фамилия Титова, а Есенин — ее муж, к которому он, Саша, никакого отношения не имеет.
Александра Ивановича это не устроило. Он пошел в сельский Совет, который был почти напротив дома. Есениных (справа от церкви), привел людей и потребо¬вал у бабушки в присутствии свидетелей сказать, что он, А. И. Разгуляев, — ее сын. Бабушка подтвердила.
Что было дальше с Александром Ивановичем Разгуляевым, получил ли он фамилию Есенин или нет, мне неизвестно. Но, по-моему, фамилию «Есенин» он не получил. А когда он ушел, с бабушкой стало со¬всем плохо, ее парализовало, отнялась речь, и в та¬ком состоянии она два-три дня лежала одна в соб¬ственном доме без всякой помощи. А когда вернулись с рыбалки ее дочь и зять, им ничего не оставалось, как увезти ее в Москву, пока не умерла.
Взяв машину (тетя Шура это всегда умела органи¬зовать) и положив на заднее сиденье умирающую мать, она поехала в Москву и сдала бабушку в мос¬ковскую больницу, которая первой оказалась на ее пути. Мест не было. Бабушку положили в коридоре. Видимо, тетя Шура была в таком нервном состоя¬нии, что даже забыла сказать, что эта женщина — мать поэта С. А. Есенина.
Через несколько часов бабушка умерла. Я получила это известие, будучи на студенческой практике под Лопасней (теперь г. Чехов). Меня отпустили на похо¬роны. И тут я все узнала.
Я не запомнила, как арестовывали моих родителей, никто из близких мне людей еще не умирал, и для меня смерть бабушки была первым большим горем. Я не представляла, как мне жить без нее, не слышать ее голоса, ведь я прожила с ней вдвоем семь лет.
Бабушку похоронили рядом с сыном на Вагань¬ковском кладбище в Москве. Отпевали в церкви тор¬жественно, с открытыми царскими вратами, было много цветов, много провожающих в последний путь людей, поминки. После похорон бабушки моя мама сказала: «Следующая буду я. Прошу всех: могилы Сер¬гея и матери не трогать. На кладбище земли хватит всем. Похороните меня в другом месте, чтобы остав¬шиеся родственники в эти могилы не лезли».
Когда мама умерла, я выполнила ее просьбу и на¬помнила всем, что она говорила. Константин Сергеевич Есенин пожелал, чтобы его похоронили в могиле матери — 3. Н. Райх. И так пошло дальше.
До сих пор Сергей Александрович и Татьяна Федо¬ровна Есенины лежат спокойно. К их могилам приходят люди, приносят цветы, экскурсоводы приводят людей со всех концов света, в памятные даты писатели возла¬гают цветы и венки. Моя мама была бы этим довольна.
А Александр Иванович Разгуляев после этого по¬сещения Константинова стал болеть. У него было не¬сколько инфарктов миокарда, и он скоро после смер¬ти бабушки умер.
Грустно, но такова жизнь. Моя мама говорила, об¬ращаясь к нам, своим детям: «Ребята, помните, за все нужно платить. Бесследно ничего не проходит».
МОЙ ОТЕЦ
До сих пор я писала о кровных родственниках С. А. Есенина. Теперь должна рассказать о моем отце Василии Федоровиче Наседкине.
Его я помню плохо, так как к моменту ареста отца в октябре 1937 года мне было всего четыре года. По¬мню, как он отводил меня в детский сад Союза писа¬телей, а вечером забирал. Как приносил мне книжки с картинками-сказками, а потом читал мне их. Я его всегда ждала. У нас была взаимная любовь. Когда его арестовали, не было дня, до самого ареста моей мамы в октябре 1938 года, чтобы я о нем не спрашивала...
Родился мой отец 1 января 1895 года (по старому стилю) в деревне Веровка Стерлитамакского уезда Уфимской губернии на Южном Урале (сохранилась метрическая выписка). Родители — крестьяне. Федор Наседкин, мой дедушка по отцу, — хороший плот¬ник. Семья была многодетная, но в живых остались только четверо: мой папа и его сестры — Мария, Ан¬тонина, Прасковья. Рядом с русской Веровкой были деревни — башкирская Юрматы и украинская (назва¬ния не помню), но жили украинцы и в Веровке. Дети из этих деревень вместе играли, поэтому знали все три языка (потом моему отцу это очень пригодилось в переводческой работе с подстрочника).
Моя мама как-то сказала, что в свое время Стерлитамак был местом, куда бежали от помещиков кре¬стьяне, и не исключено, что Наседкины тоже были беглые — и даже из Рязанской губернии, так как до сих пор в Рязанской области Наседкины встречаются часто. Позже одного из них я встретила в Москве, когда училась на курсах по вождению автомобиля. В нашей группе был Наседкин, и я решила узнать, от¬куда он родом. Оказалось, из Рязанской области, где и сейчас живут его родители, и вообще у них в дерев¬не Наседкиных много. Словом, догадка моей мамы о давних связях рязанских и стерлитамакских однофа¬мильцев подтвердилась...
Дядя моего отца по линии матери был фельдше¬ром — фигура по тем временам заметная. Однажды, поговорив с племянником, он сказал, что ему надо учиться и он берется ему материально помогать. В 1909 году папа окончил сельское четырехклассное учили¬ще, а затем по совету дяди поступил в стерлитамакскую учительскую семинарию, которую окончил в 1913 году. Как писала и говорила моя мама, в каникулы отец работал десятником на железной дороге, куда помог ему устроиться тот же самый дядя.
После окончания семинарии отец учился (немного) в Екатеринбурге, но где — я не знаю. В том же 13-м он переехал в Москву. Мама пишет, что он сначала посту¬пил на физико-математический факультет Московско¬го университета, но после первого курса по каким-то соображениям перешел в народный университет имени А. Л. Шанявского, где и познакомился с Есениным. Мне также известно, что еще будучи студентом физмата отец стал членом РСДРП (б). И еще известно, что деньги на жизнь в Москве он зарабатывал репетиторством.
Обучение в университете Шанявского было бес¬платным, посещение свободное. Думаю, это прежде всего и привлекло моего отца к переходу из одного учебного заведения в другое. К тому же «у Шанявско¬го» преподавали профессора из Московского университета. Поэт В. Я. Брюсов читал лекции о стихосложении. На историко-философском отделении обучался Есенин (1913—1915 гг.) и в то же время Наседкин и другие литераторы. Среди студентов было много еврейской мо¬лодежи. У меня сохранилась фотография известной ре¬волюционерки Марии Бауэр, подаренная тогда моему отцу с автографом: «Другу Наседкину. М. Бауэр».
Одновременно с посещением лекций мой отец встречался с членами РСДРП(б), которыми руково¬дил писатель-революционер В. М. Бахметьев{16}. По его совету В. Ф. Наседкин в 1915 году прервал досрочно обучение и ушел добровольцем на фронт. Был в не¬мецком плену. Чудом остался жив. Бежал. Был конту¬жен. Из действующей армии большевики направили его учиться в Алексеевское юнкерское училище в Москве. Здесь он по заданию большевистской партии вел подпольную пропагандистскую работу среди юн¬керов, за что чуть не поплатился жизнью. Вел работу и в частях телеграфно-прожекторного полка Благуше-Лефортовского района Москвы. В октябре 1917-го, в дни контрреволюционного мятежа в Москве, отец су¬мел склонить часть юнкеров на сторону большевиков. Затем с красногвардейцами телеграфно-прожекторно¬го полка участвовал в захвате почты, телеграфа и во взятии Кремля. Был членом революционного комите¬та полка, реввоенсовета, комиссаром полка.
В 1920 году В. Ф. Наседкина направили в Туркестан на борьбу с басмачеством. Там, неся службу, он опуб¬ликовал в местной печати свой лирический цикл «Согдиана. Стихи о Туркестане». Впечатления о природе Туркестана и быте его жителей преломились также в рассказе Наседкина «Сеид Рафик» (он был издан от¬дельной брошюрой в 1927 г.). Осенью 1923 года, пре¬рвав учебу на физмате Туркестанского университета, мой отец вернулся в Москву и, демобилизовавшись, целиком переключился на профессиональный литературный труд. В том же году его стихи появились в журнале «Красная новь», альманахе «Недра». Это была серьезная заявка на поэтическое имя, и Наседкин по¬ступил в знаменитый тогда Брюсовский литератур¬ный институт (Валерий Яковлевич Брюсов внимательно относился к творчеству В. Ф. Наседкина, был его старшим товарищем по поэзии). Одновременно отец работал вне¬штатным редактором журнала «Город и деревня».
В 1924 году при журнале «Красная новь» возникла литературная группа «Перевал»{17}, в которую вошли упо¬мянутый уже В. Бахметьев, В. Наседкин, М. Пришвин, И. Катаев и другие. Вскоре издательство «Красная звез¬да» выпустило коллективный сборник «перевальцев» «Шлем». Помимо туркестанской «Согдианы» в сбор¬нике был напечатан и поэтический ответ Наседкина своему отцу, который, узнав, что сын стал поэтом и, значит, получает большие деньги, попросил купить ему лошадь-гнедуху. Это очень грустное, трогательное произведение так и называлось «Гнедые стихи».
Моя мама вот как писала о первом своем знаком¬стве с Василием Наседкиным. В начале 1924 года Сер¬гей Есенин пригласил его к себе домой пообедать. Из прочитанного тогда отцом особенно понравились Есе¬нину «Гнедые стихи». И вскоре после этой встречи он написал «Письмо матери», вошедшее в золотой фонд русской и мировой поэзии.
Тут надо сказать, что при всем различии жизненной и творческой судьбы Есенина и моего отца их роднила восторженно-трепетная любовь к Родине, к ее природе. Только Есенин воспевал «Русь — малиновое поле», а Наседкин — степные раздолья Южного Урала:
Да, я люблю степной простор,
Люблю и синь, и ветер,
Как все, что песни и восторг
Родит на этом свет


Мама писала, что Наседкин был самым близким другом ее брата. Убежденный в высокой порядочности Василия Федоровича, Сергей Александрович был рад тому, что его сестра и его друг в 1925 году поженятся. Так мой отец стал для Есенина зятем, а Есенин для отца — шурином.
После гибели великого русского поэта В. Ф. Насед¬кин написал честные воспоминания «Последний год Есенина»{18}, выпущенные в свет в 1927 году издатель¬ством «Никитинские субботники». Не ошибся С. Есе¬нин и в том, что благословил женитьбу моих родите¬лей. Они пронесли свою любовь до трагической гибели моего отца в 1938 году, да и позже моя мама остава¬лась верной его памяти.
В 1956 году Василия Федоровича Наседкина реаби¬литировали «за отсутствием состава преступления». Нам выдали «свидетельство о смерти», в котором сообща¬лось, что он умер «первого марта 1940 года». Получи¬ли мы и «компенсацию» — 600 рублей (по тем време¬нам это был двухмесячный заработок рядового члена Союза писателей). Мама купила себе телевизор «Нева», я — наручные часы, а мой брат Андрей, кажется, костюм. У папы был внесен денежный пай за коопе¬ративную дачу во Внукове, куда мы должны были вселиться весной 1938 года. Но в списках Союза писа¬телей такого пайщика в 1956 году уже не оказалось.
Тогда, в годы хрущевской «оттепели», никому из нас, членов семьи, познакомиться с «делом» отца не разрешили. И только несколько лет назад, когда дав¬но уже ушли из жизни моя мама и брат Андрей, я получила доступ к документам НКВД. Я увидела его тюремную фотографию в фас и профиль. Прочла ре¬шение «тройки», обвинившей В. Ф. Наседкина по нескольким пунктам статьи 58 (среди них пункт о тер¬роризме). Получила и новое свидетельство о смерти, из которого узнала, что отца расстреляли 15 марта 1938 года, в тот же день, когда «тройка» вынесла ему смертный приговор...
Мой отец бьи неустанным тружеником. К сказан¬ному выше добавлю: он работал в журнале «Колхоз¬ник», главным редактором которого был А. М. Горь¬кий, много писал сам, а еще больше редактировал произведения литераторов. Например, мне известно, что он много работал над рукописью А. С. Новикова-Прибоя о гибели российского флота в бесславной войне с Японией 1904—1905 гг. Автор, сам переживший эту трагедию, неважно владел литературным языком, по оценке моей мамы, и отец год, а может, два, потра¬тил на то, чтобы эта рукопись превратилась в знаме¬нитый потом роман «Цусима».
И еще. Отец всю жизнь помогал людям. В предыду¬щих статьях я уже рассказывала о том, как он посто¬янно выручал семью младшей сестры Есенина Алек¬сандры Александровны, моей тети. В ответ была черная неблагодарность. Приехав в 1927 году в Константино¬ве, мой отец в честь рождения сына Андрея посадил между домами Есениных и Пировых тополь. Мама не раз поправляла экскурсоводов, когда они говорили, что дерево посадил Сергей Есенин. Видимо, делали они это с «доброй» подсказки тети Шуры, которая хотела, чтобы даже и следа моего отца в селе не было.
Но ничего у нее не вышло! Память о Наседкине осталась. Ведь когда он приезжал в Константинове, то многим чем-то помогал: кому из стариков дров напи¬лит и наколет, душевно поговорит и что-то посовету¬ет. И все люди помнили моего отца до конца своей жизни. Последним, кто видел Василия Федоровича в Константинове и любил его, была Татьяна Дмитри¬евна Ежова (Власова), сына и внука которой я когда-то крестила...
А тополю отцовскому уже 74 года...


ЗАГРАНИЧНЫЙ ПОДАРОК
В 1923 году мой дядя Сергей Александрович Есе¬нин, возвращаясь из-за границы, привез сестре Ека¬терине необычный подарок: шелковое белое француз¬ское платье, вышитое розами; японское кимоно, тоже шелковое; длинные штаны и чадру. Последняя была почти черного цвета с оранжевой отделкой.
При мне этот наряд мама даже не примеряла, а в молодости носила как пижаму. В чадре, как в платке, я одно время ходила в школу, поскольку другого го¬ловного убора у меня не было. Потом все это лежало в чемодане под кроватью — купить шкаф тогда мы еще не могли.
Я училась в 7-м классе. В нашей школе на Новый год всегда устраивали маскарад. Ни на какой маскарад я, конечно, не собиралась — не во что было наря¬жаться. А единственное школьное платье я носила уже третий год. Из соседней деревни пришла подруга Зина в юбке и кофте деревенской бабушки, в платке и маске. Она принесла мне такой же костюм. Но мне все это не понравилось, и я идти на маскарад отказалась.
Тогда в разговор вмешалась мама: «Ты пойдешь! Я, кажется, кое-что придумала» Она вытащила из-под кровати чемодан, а оттуда — юбки, платья, коф¬ты и, наконец, свою пижаму и чадру. «Надевай, — сказала она, — посмотрим!»
В 15 лет я была такой же, как она в 18—19, и мне все было в самый раз. Смущали только волосы, нужна же была японская прическа. А у меня вместо черных волос японки была светло-русая коса. Мама распусти¬ла мне волосы, подняла на макушку, завязала узлом, уложила и воткнула лучину, на конце которой сдела¬ла украшение из фольги. Углем из печки нарисовала брови. Все было бы хорошо, но где взять туфли? Вспом¬нили, что у соседки Вали Зуевой такая же нога. Валя дала туфли без колебаний. Осталось только сделать чер¬ную маску. В школу я отправилась вместе с Зиной. В зал входи¬ла мелкими шажками, в чадре, через некоторое время сняла ее и осталась в маске. Меня не узнали.
Маскарад был веселый и остался в моей памяти на всю жизнь.
Я получила вторую премию, а первую отдали де¬вочке в театральном костюме черта. Она такое вытво¬ряла, что лишать ее победы было бы несправедливо.
Когда маски сняли, все удивились, что «японкой» была я, Наседкина Наташа. «Откуда у тебя такой кос¬тюм?» — спросила меня классный руководитель. Я от¬ветила, что это мамин брат подарил ей в молодости, а уж она разрешила надеть мне. О том, что брат мамы — С. А. Есенин, никто не знал, ведь мы считались «вра¬гами народа», и фамилия у меня была папина — На¬седкина.
После смерти мамы эти вещи, принадлежавшие ей и связанные с именем дяди, я передала в Государ¬ственный музей-заповедник С. А. Есенина в Констан¬тинове, где они находятся в выставочном зале и сей¬час. Кроме того, были переданы сохраненные моей мамой автографы А. А. Ахматовой и Н. С. Гумилева, адресованные Есенину, а также пепельница, которой пользовался Есенин; парчовая накидка А. Дункан на лебяжьем пуху; носильная одежда Татьяны Федоров¬ны, матери поэта; и вещи, которыми она пользова¬лась: чайная чашка бабушки, веретено, сделанное ей самой, которым она пряла. Обращаю на это особое внимание, поскольку в официальных лекциях и пуб¬ликациях музея источники поступления этих вещей не указываются.
В заключение хочу поведать, как я стала Есениной. Этот поступок многих интересует.
В 1951 году я окончила среднюю школу с серебря¬ной медалью и решила поступать в Московский госу¬дарственный университет, для чего подала документы в приемную комиссию. Будучи в школе активной ком¬сомолкой, я не допускала мысли о сокрытии ареста моих родителей, о чем написала и в автобиографии, и в в анкете. В назначенный день я пришла в деканат, чтобы узнать о времени собеседования, но вместо этого меня оскорбили и вернули мне документы. Универси¬тет тогда был на Моховой, я дошла до метро «Охот¬ный ряд», вошла в вестибюль, потеряла сознание и упала...
В том же 1951 году я больше не училась. Узнав об этой неприятности, к нам приехала мамина подруга, писательница С. С. Виноградская. Она и посоветовала поменять фамилию. И благодаря тому, что при браке мама оставила девичью фамилию (у меня сохранился документ о регистрации брака В. Ф. Наседкина и Е. А. Есениной), я тоже стала Есениной.
В следующем году я поступила в Тимирязевскую академию. На собеседовании задали только один воп¬рос: кто мне Есенин? Я ответила. Других вопросов не было...








1. Петр Иванович Чагин (1898—1967) — журналист, поэт, крупный издательский работник. Во время пребывания С. А. Есе¬нина в Баку — секретарь ЦК Компартии Азербайджана В лите¬ратурной среде был известен рискованным заступничеством за опальных писателей.
2. Сестра С. А. Есенина Екатерина Александровна (1905—1977) вышла замуж за поэта Василия Федоровича Наседкина в 1925 г. После необоснованного его ареста, суда и расстрела в 1938 году Е. А. Есенина тоже была арестована, провела два месяца в Бутырской тюрьме, а затем была выслана в Рязанскую область. Срок ссылки — с 1938-го по 1943 г. После ссылки семья переехала в Подмосковье в 1945 г.
3. Александра Александровна Ильина (1911—1981) — сест¬ра С. А. Есенина. Константин и Татьяна —дети С. А. Есе¬нина и 3. Н. Райх. Александр Сергеевич Вольпин-Есенин — сын Сергея Александровича и Надежды Давыдовны Вольпин. Александр Иванович Разгуляев — внебрачный сын Т. Ф. Есениной, матери поэта.
4. Александр Михайлович Сахаров (1894—1952) издательский работник, друг С. А Есенина.
5. Зинаида Николаевна Райх (1894—1939) — единственная венчанная жена поэта. (См.: С. А. Е с е н и н. Материалы к биографии. М.: Историческое наследие, 1993, с. 436). Брак был расторгнут 5 октября 1921 г. по решению нарсуда г. Орла, где тогда жила у родителей 3. Н. После развода с поэтом 3. Н. вышла замуж за театрального режиссера Вс. Э. Мейерхольда и после его ареста в 1939 году была на своей квартире убита «грабителями», следы которых, судя по множеству публикаций, теряются в недрах НКВД.
Письмо С. А. Есенина к 3. Н. Райх точно датировать не удалось. Можно сказать лишь, что написано оно было уже после возвращения поэта из-за границы, т. е. в 1923—1924 гг.
6. Анна Романовна Изряднова (1891—1946) — издатель¬ский работник, гражданская жена С. А. Есенина. В 1914 г. у них родился сын Юрий (Георгий). Был расстрелян по злому навету в 1937 г. как «террорист».
7. Поволоцкий Яков Евгеньевич (1882—1945) — книго¬издатель в Париже.
8. Лазарев — литератор, приятель 3. Н. Райх.
9. Александр Сергеевич Вольиин-Есенин (1924 г.р.) — математик, правозащитник, в 1971 г. был выслан из СССР в США.
10. С. М. Городецкий (1884—1967) — поэт, прозаик, пере¬водчик. С первых дней знакомства с Есениным принял живое участие в его литературной судьбе.
11. Н. С. Тихонов (1896—1979) — писатель, общественный деятель, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Государственной премий, председатель Советского Комитета защиты мира, с 1946 г. депутат Верховного Совета СССР
12 Н. С. Кауричев (1899—1941) — писатель, переводчик.
13. А.Ф. Филатов (1913—1985) — поэт, отец известного ныне политика Сергея Александровича Филатова.
1 4. Л. Н. Сейфуллина (1889—1954) — прозаик, драматург
15 А «удобно» Александре Александровне было вот почему. Пока мы жили в Подмосковье, все поклонники творчества по¬эта шли к ней, жившей в Москве, и она одна купалась в славе Есенина — своего брата. И Б этом была виновата, увы, моя мама. В 1927 году по ее инициативе был издан сборник «Час¬тушки родины С. А. Есенина», и в составители его она включи¬ла свою младшую сестру, хотя ей к тому времени было всего 16 лет. Зачем? Да просто любила сестру! Но вот в 1965 г. моя мама подготовила уникальный сборник стихов брата. Уникальный потому, что он был составлен по плану самого поэта. В нем было три раздела: «Лирика», «Маленькие поэмы», «Поэмы». Выполнив предсмертную волю брата, Екатерина Александров¬на, наученная горьким опытом, уже не поставила механически в составители сборника свою сестру.

16. Владимир Матвеевич Бахметьев (1885—1963) — рус¬ский советский писатель. Член РСДРП(б) с 1903 г. Наиболее известны его романы «Преступление Мартына» (1928) и «На¬ступление» (1933—1940).
17. Эта группа продолжала существовать и после отстранения ее организатора А. К. Веронского с поста главного редактора «Крас¬ной нови» в 1927 г. Как и все другие литгруппы, «Перевал» в 1932 г. был ликвидирован в связи с постановлением ЦК ВКШбУ
18. На мой взгляд, эпитет «честные» здесь очень точен. Дело в том, что в 1926—1927 гг. появилась масса дешевых мемуаров о Есенине. Достаточно вспомнить «Роман без вранья» есенинско¬го приятеля А. Б. Мариенгофа. Среди этого вранья уже без ка¬вычек именно В. Ф. Наседкин сохранил величайшее уважение к своему другу и родственнику

[Margo]

Спасибо за инфу!
Жаль, что Есенины такие разобщенные. Того гляди и с кулаками друг на друга накинутся. Я даже не думала, что они такие недружные и настраивают против друг друга. Вот уж новость я узнала про Шуру... Мдеее. Не могла даже представить себе, что она такая эгоистичная на самом деле. Мне аж не верится, что она могла прогнать отца с порога. Мне всегда казалось, что она доброжелательнее и отзывчевее, чем Катя. Всегда Сергей бранил именно Катьку, а к Шурке с какой-то нежностью относился. Не знаю, что-то тут странное...
Да и Райх, по-моему, не очень хороший человек. Зачем кого-то ненавидеть, презирать, стараться ужалить... А потом возмущаться, что к ней все плохо относятся.

[Taurus]

Видимо отношения Кати и Шуры были далеко не идеальными. Чьи воспоминаниям верить? Одни пишут одно, другие другое...

[Надя]

Ничьим! Воспоминания всегда враньё, может быть и невольное.....

[Margo]

Когда читала Шуркины воспоминания, там не было и намека на сложные отношения между сестрами. Конечно, Она писала о брате, но и никакой тени на Катьку не бросала. И еще, у Шурки 7 классов образования? По тем меркам это как? Неполное среднее, как у нас 9 классов? Сергей ведь им толдычил всю жизнь, "учиться, учиться и читать!!!" На фик он тогда вообще для них так старался?... Катьку еле-еле выучил, а Шурка осталась на пол-пути. 7 классов... Мне кажется, это позор. А воспоминания ее очень грамотно написаны, и стиль хороший.

[Катерина]

Когда читала Шуркины воспоминания, там не было и намека на сложные отношения между сестрами. Конечно, Она писала о брате, но и никакой тени на Катьку не бросала. И еще, у Шурки 7 классов образования? По тем меркам это как? Неполное среднее, как у нас 9 классов? Сергей ведь им толдычил всю жизнь, "учиться, учиться и читать!!!" На фик он тогда вообще для них так старался?... Катьку еле-еле выучил, а Шурка осталась на пол-пути. 7 классов... Мне кажется, это позор. А воспоминания ее очень грамотно написаны, и стиль хороший.

Количество классов -это не главное. Для того времени семь - уже достижение.

[Ксю]

И еще, у Шурки 7 классов образования? По тем меркам это как? Неполное среднее, как у нас 9 классов?

По тем временам это СУПЕР!!!!!! Мой прадед закончил 4 класса церковно-приходской - по тем временам его очень ценили. А прабабушка (с таким же образованием) - это редкость по тем временам, помогала своим детям при учебе в 10-летке, причем утверждала, что если б столько училась, как они, - ТАКИМ бы ученым человеком была!

[Старуш-ка]

По тем временам это СУПЕР!!!!!!

Ну, не совсем так....
Мой дед (1913 г.р.) окончил 9-летку. Притом что жил он в Подмосковье, и у них в городке была только 7-летка. Так он в 8 и 9 классы учился в Москве (школа - как сейчас помню, он рассказывал - была на Лесной ул. возле Белорусского вокзала). Кждый день по часу (!) в один конец ездил на поезде, чтоб учиться.
А потом еще закончил 2-годичный техниум.
С таким образованием (как сейчас сказали бы - средним специальным) дослужился до главного инженера завода. И тогда (в 40 лет!) понял, что высшее образование необходимо - и с отличием окончил вечерний вуз.

[Ксю]

Да я согласна, Наташ!
Я имею ввиду, что если учесть общую МАССУ, то это были образованные люди. А со временем... Мои тоже учились, кстати...

[Старуш-ка]

...стихи Есенина. Солдаты его стихи в окопах читали!! Пели!!

Рукописные сборники стихотворений Есенина, сделанные солдатами Великой Отечественной войны (иллюстрация приведена в издании "Музей Есенина в книге")