У нас на сайте есть Воспоминания Орешина, но
вот эту статью я еще нигде не втречала.
Хорошая статья, особенно если учесть время её написания - когда уже вовсю шла в печати (всяческими бухариными, кручеными и иже с ними) травля покойного Поэта...
ВЕЛИКИЙ ЛИРИК
(К годовщине смерти Сергея Есенина)
Прошел целый год со дня трагической смерти Сергея Есенина, много воды утекло, много было сказано о стихах и личности поэта, но еще не все сказано, не все освещено прожектором времени, и годовщина смерти поэта совпадает как раз с развернувшимися диспутами о нем, на которых выступают два лагеря: одни за то, что Сергей Есенин является знаменосцем «российского хулиганства», другие за то, что Сергей Есенин таковым знаменосцем не является.
В статье, посвященной годовщине смерти поэта, мы вовсе не собираемся примкнуть к той или другой стороне дискуссирующих, но и не можем обойти остроты вопроса, который навис над могилой и должен когда-нибудь разрешиться в ту или иную сторону.
Нами вопрос о «хулиганстве» Есенина может быть поставлен только в одной и единственной плоскости: защищал ли сам Сергей Есенин в стихах то пресловутое «хулиганство», которое ему приписывается, или восставал против него? Проповедовал и восхвалял «хулиганство» или клеймил его? Был на стороне хулиганствующих или бежал от них? Пусть этот вопрос, поставленный нами в такой вот плоскости, разрешается не нами, а самими стихами Сергея Есенина.
Да, Сергей Есенин писал:
Я московский озорной гуляка!
Но если хорошенько прочитать стихотворение, в котором торчит эта строчка, то нельзя не увидеть, что сам Есенин говорит это не с бахвальством, а с глубокой болью и сожалением, не с задором, а с большой печалью, не прославляя «озорного гуляку», а плача над ним. В этом же стихотворении Есенин спрашивает:
Отчего прослыл я шарлатаном?
Отчего прослыл я скандалистом?
И отвечает:
Не злодей я и не грабил лесом,
Не расстреливал несчастных по темницам.
Я всего лишь уличный повеса,
Улыбающийся встречным лицам.
Разве все эти строки не звучат покаянием? Разве во всех своих стихах не вопит Есенин на разные лады этим же самым покаянием? Разве это не Есенин кричал всем своим существом: «Шлю привет воробьям и воронам и рыдающей в ночь сове» —
Я кричу им в весенние дали:
«Птицы милые, в синюю дрожь
Передайте, что я отскандалил,
Пусть хоть ветер теперь начинает
Под-микитки дубасить рожь!»
Разве это не Есенин писал:
Я сердцем никогда не лгу,
И потому на голос чванства
Бестрепетно сказать могу,
Что я прощаюсь с хулиганством!
Разве это не его рыданье:
Голова ль ты моя удалая,
До чего ж ты меня довела!
Или:
Годы молодые с забубенной славой,
Отравил вас сам я горькою отравой!
Или в том самом знаменитом стихотворении, где «я читаю стихи проституткам и с бандитами жарю спирт»,— разве в этом стихотворении не обливается сердце поэта слезами и кровью, когда он говорит:
Сердце бьется все чаще, чаще,
И уж я говорю невпопад: —
Я такой же, как вы, пропащий,
Мне теперь не уйти назад!
А в «Исповеди хулигана» помните:
Свет синий, свет такой синий!
В эту синь умереть не жаль.
Разве все это не звучит похоронной песнью «российскому хулиганству»? Разве все это — проповедь и восхваление, а не крик души и не слезы сердца поэта? И так во всех стихах, касающихся «хулиганства»: Есенин не воспевал, не прославлял и не защищал, а каялся и плакал о том, что:
Слишком мало я в юности требовал,
Забываясь в кабацком чаду!
Вот мы всколыхнули все страницы, которые более или менее ярко говорят о «есенинском хулиганстве», и кроме раскаяния и слез ничего не находим. Кроме того, разве Сергей Есенин пел только про хулиганство? Разве это главный мотив его творчества? Нет, это совершенно побочный мотив и не самое главное. Ведь и у Пушкина в его собрании сочинений немало «клубнички», но издатели Пушкина заменили «озорство» многоточиями, а издатели Есенина предпочли клубнику натурой, и в этом самом месте прав, конечно, Сосновский: кому больно нужна эта откровенная «клубничка» и разве нельзя без нее обойтись? Да и много ли ее у Есенина? Ничуть не больше, чем у того же Пушкина!
Откуда у Есенина появились темы о «хулиганстве»? Это вопрос тоже большой и немаловажный. По-нашему, эти темы появились у Есенина из его беспризорности. За последние пять лет у него не было даже своей комнаты, и он ютился у добрых людей почти из милости и из любви к нему. Он служил искусству, но плохо служил жизни. Он умел воспеть «двадцать шесть» расстрелянных комиссаров, но не умел найти себе комнату. По правде говоря, Есенин был плохой гражданин. Он был больше гость среди нас, чем гражданин, и потому, может быть, он не мог устроить свою личную жизнь, которая ему не удалась, и об этом он нередко в веселые часы плакал, чему я сам был свидетель, и в последние дни жизни своей говорил мне:
— Какая у меня жизнь? Где она? Да у меня даже своего угла нет! Я живу, как беспризорный! Нет у меня ничего!
Но вот вдруг синие глаза потемнели, вспыхнули, весело улыбнулись и прищурились, делая все лицо нежным и сияющим:
— Хочешь новые стихи? Другими словами:
— Моя жизнь? Вот она, в моих новых стихах! Этого у меня никто не отнимет! Я знаю, что у меня синие глаза, светлые волосы, легкая походка, но любят меня за стихи!
И, песне внемля в тишине,
Любимая, с другим любимым,
Быть может, вспомнит обо мне,
Как о цветке неповторимом!
В жизни Сергей Есенин мог быть великодушным и равнодушным ко многому, но в искусстве он был ревнив и беспощаден. Ревность ему не давала покоя.
О, муза, друг мой гибкий,
Ревнивица моя.
Опять под дождик сыпкий
Мы вышли на поля.
Или — в стихотворении Пушкину:
Но, обреченный на гоненье,
Еще я долго буду петь,
Чтоб и мое степное пенье
Сумело бронзой прозвенеть!
Служа искусству, Сергей Есенин был величайшим лириком своего времени, а следовательно, и душой всей современной ему поэзии, и обнаженная душа эта горела ярким лирическим пламенем, как ночной костер, возле которого грелись поэты и читатели. Служа искусству, Сергей Есенин чеканил каждую строфу до полного ее совершенства, вынашивал каждый свой образ до положительной ясности, и каждую мысль любовно облекал в свою собственную плоть и кровь. Пусть вся жизнь моя за песню продана!
Пусть одна какая-то строчка («Черный человек», например), в конце концов, сожжет его самого и всю жизнь, но пусть эта строчка горит в веках, открыв новые пути искусству, обогатив его новой школой, новой дорогой, новой красотой. Отталкиваясь от лучших мастеров классического искусства, Есенин ясно говорил о себе в восемнадцатом году:
О, Русь, взмахни крылами,
Поставь иную крепь.
С иными именами
Встает иная степь!
Вопрос: откуда, из каких источников он, Сергей Есенин, черпал свое вдохновение и нечеловеческую силу каждого своего художественного образа? Откуда у него бралась эта молодость в творчестве? Мы знаем, какой жестокой, трагической развязкой завершился его человеческий путь. Из этой развязки можно делать какие угодно выводы, но все эти выводы, сделанные и не сделанные, неизбежно будут касаться только внешней стороны жизни поэта, но не его внутренней сущности, которая вся выражена в его стихах и поэмах. О чем же говорят нам эти стихи? Что он любил и что ненавидел? Если мы хорошенько вчитаемся, то совершенно ясно увидим, что его вдохновляло и чем он напряженно жил до самого своего последнего дня.
Сергей Есенин был певцом человеческой юности. Сила жизни и красота человеческой молодости — это основной и несменяющийся лейтмотив есенинского творчества:
Я более всего весну люблю,
Люблю разлив стремительным потоком,
Где казной щепке, словно кораблю,
Такой простор, что не окинешь оком.
Или:
Цветите, юные!
И здоровейте телом!
Недаром он на все голоса благодарит и благословляет земную жизнь, которую он прожил с такой жадностью и от которой жадно брал все, что только можно взять. Правда, жизнь тяжела,
Но и все ж, теснимый и гонимый,
Я, смотря с улыбкой на зарю,
На земле, мне близкой и любимой,
Эту жизнь за все благодарю!
Или:
Мир вам, рощи, луг и липы,
Литии медовый ладан.
Все приявшему с улыбкой
Ничего от вас не надо!
Мир прекрасен. Жизнь бьет ключом. Сергей Есенин воспевает «Русь советскую». Чувственный подъем порождает новые образы. Но вот горе Есенину: уходит молодость, увядает «головы моей желтый куст», «были синие глаза, да теперь поблекли», вокруг поднимается новая сила — советская молодежь, и Сергею Есенину пришло такое раздумье:
По ночам, прижавшись к изголовью,
Вижу я, как сильного врага,
Как чужая юность брызжет новью
На мои поляны и луга!
Вот когда его охватило отчаяние.
Не жалею, не зову, не плачу,
Все пройдет, как с белых яблонь дым.
Увяданья золотом охваченный,
Я не буду больше молодым!
По представлению и размышлению Есенина — жизнь должна обязательно быть молодой и здоровой. Без этого юношеского задора, без этой естественной молодости жизни, по Есенину, нет. А сам он — «увяданья золотом охвачен». Как же можно жить без молодости? И вот, осознав это, Есенин раньше времени начинает хоронить себя, воспевая «молодые годы с забубенной славой», над которой «колокольчик хохочет до слез», «былую силу, гордость и осанку», и рощу золотую, что «отговорила милым языком». Он еще уверяет себя, что «с чужою веселою юностью о своей никогда не жалел», но как бы там ни было, а свое собственное увядание не мог одолеть. И в тот час, когда его впервые посетил «черный человек» и внушил ему, что он «очень и очень болен», Сергей Есенин обеими руками схватился за свою кудрявую голову, увидел черный конец свой и ужаснулся :
Жизнь моя, иль ты приснилась мне?
Словно я весенней гулкой ранью
Проскакал на розовом коне!
Статья окончена, выводы напрашиваются сами собой: этой статьей мы чествуем память величайшего русского поэта-лирика, обнажившего себя беспощадно, воспевавшего «Русь советскую», вечную юность земли и человека на ней. В первую годовщину смерти поэта мы отдаем должную дань светлой стороне его творчества — его величайшему лирическому дарованию, а спорные темы, задетые его творчеством, и спорные моменты даже его личной жизни — пусть дискутируются и обсуждаются широкими слоями советского общества, в котором вырос Сергей Есенин — это дело живых, это ничуть не уменьшает высокого дарования Есенина и его значения в современном искусстве!
1927[/b]
Слово изначально было тем ковшом, которым из ничего черпают живую воду. С.Есенин