Женщины Сергея ЕСЕНИНА

[Nika]

То, что у Гали на указательном пальце, можно принять за кольцо. За очень странное кольцо. А что за 2 каких-то шарика у нее на среднем пальце? Не бородавки же это.

[Света]

А я вижу у нее два кольца, одно на указательном, а второе с шариками на среднем, правда, я первый раз вижу, чтобы кольцо было посередине пальца, словно не до конца надето, наверное, это такой оригинальный дизайн

Елизавета Стырская
"Галя сидела на стуле, тощая, черная, прямая, похожая на монахиню... и крутила кольцо с монограммой на камне: "С. Е." — Сергей Есенин. Лицо ее было неподвижно. Губы сухие и сжатые."

а вдруг одно из этих колец - то самое...

[Данита]

Кто-то писал про Веру Горизонтову, кто она???? Впервые слышу ....

[Nika]

Сама еще не успела прочитать, но тут встречается имя Веры Горизонтовой! (Прочитайте выделенную жирным часть)

ПАРИЖСКАЯ ГОФМАНИАДА ПУШКИНСКОГО АВТОГРАФА
6 июня, в день рождения величайшего русского поэта, Внешторгбанк передал Пушкинскому дому автограф «На холмах Грузии», который был приобретен им в Париже у братьев-близнецов Андрея и Владимира Гофманов за 280 тысяч евро. Имеющие русские корни, братья Гофманы – скульпторы и архитекторы, работают в парижской мэрии, занимаются проблемами урбанизма.
- Андрей! Как же попал в ваши руки этот пушкинский автограф?
- Он продавался в Париже на аукционе в 1989 году, но тогда мы с братом не смогли его приобрести. Автограф находился в старинной французской коллекции. Видимо, им владел кто-то из потомков Каролины Собаньской по прямой линии... Потом нам удалось найти того, кто купил «На холмах Грузии» и перекупить автограф в 1991 году. Но в то время никто не знал, что этот автограф принадлежал Собаньской. Можно было предположить, что поэт вписал это стихотворение в альбом проезжей актрисе-иностранке, потому что на нем было помечено: «Импровизация Александра Пушкина в 1829 году в Петербурге», причем с ошибкой – «Пущкина». Только иностранка могла ошибиться в фамилии своего любовника. И мой брат подумал, что может быть это Собаньская, потому что в польском языке много таких звуков с «щ». К тому же в посвященном Собаньской стихотворении «Что в имени тебе моем» стоит дата 7 января 1830 года. То есть он мог обратиться к Собаньской дважды – в конце 1829 и в начале 1830 года. Мы обратились в Пушкинский дом в Петербурге и попросили проверить альбомы с пушкинскими автографами, в том числе и альбом Собаньской. Хранитель рукописей Татьяна Ивановна Краснобородько сообщила: то, что считается альбомом Собаньской, не альбом, а коллекция разных автографов, которые она собирала. В ней есть и Вольтер, и Фридрих Прусский, и т.д. Собственно, из альбома Собаньской как такового только один автограф - «Что в имени тебе моем». Сравнили два листа – они одного и того же размера. Оба позолочены с трех сторон и порваны сверху и даже согнуты одинаково, как будто бы они лежали когда-то в одном конверте. Когда же проверили почерк Собаньской под стихотворением «На холмах Грузии», стало ясно, что автограф принадлежал ей.
- У вас с братом общая коллекция?
- Сначала каждый из нас покупал самостоятельно, а потом мы решили объединить силы. Это позволяет нам делать ценные приобретения и меньше рисковать.
- Чем еще богата ваша коллекция?
- Самое важное, что у нас есть, - это автограф Лермонтова «Кинжал». Мы потеряли Пушкина и теперь держимся за «Кинжал», который купили на аукционе. Нам повезло, потому что никто особенно не обратил на него внимания... Еще у нас есть любовная переписка Сергея Есенина, которую мы обнаружили в Петербурге. Это письма 19-летнего поэта Вере Константиновне Горизонтовой, адресованные ей в дом Осипова в Трубецком переулке. Мы проверили и установили, что такой дом действительно существовал в Трубецком переулке. Это только первый шаг, потому что каждая находка – это настоящий детектив, требующий розыска всех данных. Если все подтвердится - значит, у Есенина тоже была Незнакомка. Есть у нас и рукопись Блока - «Обращение к Гейне». Поскольку наш отец Ростислав Гофман был музыковедом и хорошо знал композиторов, то у нас сохранились автографы Шостаковича, Свиридова, Прокофьева – их письма и партитуры. Мы имеем фотографию Глинки с его подписью... Мы храним автограф царской семьи – очень трогательное письмо Великой княжны Анастасии из Тобольска от 8 апреля 1918 года, адресованное Наталье Толстой, дочке великого писателя.
- Однако часть вашей коллекции разошлась с аукциона, который состоялся в Париже 12 мая 2004 года...
- Да, на нем был продан принадлежавший нам автограф Микеланджело. Это его заказ на мрамор с размерами, направленный в Карару, для фасада знаменитой церкви Сан-Лоренцо во Флоренции. Он был продан за 45 тысяч евро. Мы также выставляли письма Александра II его морганатической жене Екатерине Долгоруковой, грамоту, выданную царем Алексеем Михайловичем боярину Тургеневу, письма Мериме, где он цитирует Пушкина, и несколько вещей, связанных с Пушкинской выставкой, организованной в 1937 году в Париже Сержем Лифарем. Наш дедушка участвовал в ее подготовке.
- Ваш дед Модест Гофман был не только выдающимся пушкиноведом, но и поэтом-символистом...
- Он был большим другом Блока, который подарил ему свои лицейские тетради и рукопись «Снежной маски». К сожалению, они были утеряны. Рукописи лежали в чемодане, который дедушка забыл в гостинице. Когда он вернулся за чемоданом, рукописей там не было.
- Каким образом Модест Гофман попал в Париж?
- Граф Александр Отто-Онегин, друг сына Жуковского, создавший в Париже первый в мире музей Пушкина, передавал всю свою коллекцию России, но при условии, что он будет ее держать у себя до конца жизни. Но после революции, когда Франция не признавала советской власти, нужно было подтвердить этот договор. И для этого во Францию был послан наш дед. Он все оформил, и вскоре (в 1925 году) Онегин умер, а вся коллекция была передана Пушкинскому дому, где Модест Гофман был главным хранителем рукописей. Он отправил весь онегинский музей, а сам решил остаться во Франции.
- Почему же он остался?
- Еще в 1922 году его должны были расстрелять, но «простили», и Горький ему говорил, что боится за его жизнь. Его отец был тайным советником, все братья военные, ему нельзя было находиться в России. Дедушка остался с моим отцом во Франции, а бабушка вернулась в Россию с дочкой, которая умерла во время блокады. Но остался ее сын поэт Алеша Ремитян. Мы с ним дружим...
- Чем занимался ваш дедушка во Франции?
- Пушкиным, но не только. Он написал много книг по истории литературы - о Гоголе, Достоевском, Толстом, которые выходили здесь и на русском, и на французском языках.
- Изданы ли его книги в России?
- Нет, мы должны этим заняться. Мы передали дедушкины дневники Татьяне Ивановне Краснобородько, которая готовит к печати два сборника, рассказывающие о его деятельности... Модест Гофман умер в 1959 году, когда нам было по 14 лет, так что мы его хорошо помним. Дедушка всю жизнь собирал старинные картины и рисунки. В его коллекции была картина - и она у нас осталась, - приписываемая Тинторетто, замечательные рисунки из мастерской Микеланджело, Тьеполо... Он обычно дарил нам не игрушки, а старинные рисунки.
- Значит, вы унаследовали его коллекцию?
- Нет, мы сами стали собирать и предпочли этим вещам то, что покупали сами. У нас, например, есть замечательный рисунок - предположительно Микеланджело - с изображением Святого Андрея в сцене Страшного суда.
- Собирал ли Модест Гофман русских мастеров?
- Нет, он любил больше итальянское искусство, Ренессанс. Он знал, конечно, и русских живописцев - например, Льва Бакста, который нарисовал обложку для его сборника. Средств у дедушки было очень мало, но у него был очень хороший глаз, он умел находить ценные вещи. Мы сами собирали русских художников, у нас были четыре портрета Боровиковского, один из которых сегодня находится в Третьяковке.
- Гофман – не самая русская фамилия...
- Наш прадедушка Людвиг Леопольдович родился в Ковно – нынешний литовский Каунас, молодым приехал в Петербург и женился на русской. И так семья стала русской. Он был действительным тайным советником. По отцовской линии у нас североевропейские корни.
- Ваш отец тоже был страстным собирателем?
- Нет, он ненавидел все коллекции, потому что «пострадал» из-за отца, который слишком интересовался произведениями искусства, и все средства уходили на аукционы. Однажды дедушка купил 8 роялей и потом не знал, что с ними делать.
- Ваш отец Ростислав Гофман написал более 40 книг о музыке...
- В 50-е годы он преподавал философию в русском лицее в Париже. Там он познакомился и с нашей мамой – она была его ученицей. Девичья фамилия матери Гулунова, ее семья из Нижнего Новгорода. Дома мы все говорили по-русски, вот почему до 7 лет мы не знали французского языка. Отец, будучи большим любителем музыки, стал писать рецензии и книги о музыке и постепенно вошел в музыкальный круг Парижа. Он работал на французском радио, вел передачи на телевидении. Потом его стали приглашать в Россию, где он читал лекции, знал многих композиторов. Через него мы познакомились со Свиридовым, который подарил ему несколько музыкальных рукописей на стихи Блока, на стихи Есенина - «Деревянная Русь». Его книги о Шостаковиче, о Прокофьеве были переведены на многие языки, но в России пока не выходили.
- То есть России еще предстоит их открыть...
- Да. И, наверное, они представляют интерес. Шостаковича тогда на Западе очень критиковали, и отцу приходилось его защищать. Мы присутствовали на премьере 11-й симфонии в Париже. На том же вечере Шостакович играл на рояле свои прелюдии-фуги. А на следующий день рецензии в парижской прессе были ужасные – его музыку называли открытой пропагандой.
- В жизни Гофманов большую роль сыграл Серж Лифарь...
- Он был почти членом нашей семьи. Его хорошо знал дедушка, который, приехав в Париж, познакомился с Дягилевым. Тот тоже был помешан на Пушкине, собирал рукописи и старинные издания его произведений. Дедушка привез из Петербурга в Париж всю свою библиотеку и подарил ее Институту восточных языков, оставив себе некоторые ценные книги. И Дягилев купил у него старинные издания Пушкина... Отец редактировал все труды Лифаря, его книгу «Когда я голодал». А Лифарь издавал книги дедушки. Наконец, Лифарь был крестным отцом Андрея. И мы помним Лифаря, когда он еще танцевал. Он очень часто приходил к дедушке, с которым мы жили в одной квартире в доме 106 на улице Лекурб, рядом с русской церковью. После смерти Дягилева Лифарь выкупил его коллекцию. Кое-что Лифарь подарил Советскому Союзу, передал паспорт Пушкина, предисловие «Путешествия в Арзрум». Лифарь мечтал, чтобы в России поставили его балет. Жена Лифаря Лиллан продала письма Пушкина к Наталье Гончаровой Хаммеровскому центру, который подарил их Советскому Союзу... У нас остались переписка дедушки и отца с Лифарем, его личные записи, сделанные во время войны, когда он пишет, что «тело просит еще танца». После войны ему запретили танцевать в парижской Опере из-за его мнимых связей с немцами. Я был у него за два года до смерти в Глийон-сюр-Монтре, что в Швейцарии, чтобы собрать архив. Но его жена опасалась близких людей - будто хотела сохранить Лифаря для себя одной, очень ревновала его к друзьям. И умер он в одиночестве.
- Почему вы решили стать скульпторами, архитекторами?
- Нас с детства больше интересовала живопись и скульптура. В Париже мы учились у Юрия Анненкова, ходили к нему раз в неделю. Он нанимал натурщиц, которых обожал. Он вообще любил женщин. Мы хорошо знали и Осипа Цадкина, ходили на его занятия в парижскую академию «Гранд Шомьер».
- Андрей, ваша скульптура стоит на парижской авеню Домениль. Но вообще на берегах Сены русских памятников не так много - бюсты Толстого, Пушкина...
- Я помог установить бюст Дягилева год назад в театре «Шатле». Церетели хотел подарить большую скульптуру Бальзака в окружении его персонажей. Предполагалось поставить ее в саду парижского дома-музея Бальзака. Но проект мэрия не одобрила, и думаю, что не одобрит.
- Почему вы выбрали себе в качестве творческого псевдонима имя Садко?
- Потому что я уже работал в мэрии, писал рецензии о музыке и не хотел свои произведения подписывать тем же самым именем, считая, что искусство – нечто более высокое, чем остальная моя деятельность. Почему Садко? Потому, что это было мое первое музыкальное воспоминание. Отец, который обожал русскую оперу, очень часто ставил пластинку «Садко» Римского-Корсакова... Знаете, меня очень трогает поэзия Есенина, который говорил: «Я последний поэт в деревне». Это ощущение я передаю в моей скульптуре. Я имею в виду связь человека с природой, место человека во Вселенной. Русское искусство всегда несет в себе нечто философское и мистическое, тогда как французское - более легкомысленное и внешнее.
- Вы унаследовали любовь к музыке?
- Конечно. Скульптура совсем не исключает интереса к музыке. Когда наш отец скончался, он не закончил энциклопедию балета, и мы с братом завершали его труд. Книга была издана в 1981 году, и предисловие к ней написал Лифарь.
- Вы мне сказали, что, несмотря на то, что родились и всю жизнь прожили во Франции, но французом себя не чувствуете...
- Я не могу себя чувствовать совсем французом, потому что корни в жизни каждого человека имеют огромное значение.
Париж

Юрий Коваленко

http://www.russian-bazaar.com/cgi-bin/r ... .44&back=2

[Taurus]

Кто-то писал про Веру Горизонтову, кто она???? Впервые слышу ....

Это я выкладывала отрывок, который ниже приводит Ника. Из него я и узнала про эту женщину. Пыталась что-то найти еще, но ничего нет. А господа Гофманы могли бы и поделиться "любовной перепиской", если таковая существует.

[Старуш-ка]

Извините, если это письмо уже вопроизводилось на форуме/
Уж больно интересное..

С.А.Толстая - М.М. Шкапской 20 апреля <1925 г.>[1]

Простите, родная моя, пришлось прервать письмо. Оказывается, моя идиллия отнимает много времени. Ведь нужно и хочется делать все, к<а>к полагается. Поэтому и яйца красила, и белки сбивала, и творог протирала, и со всеми христосовалась, и со всеми разговаривала (народу здесь пропасть — и старые и новые служащие, учителя, фельдшерицы, завхозы и т. д., и т. д.). Еще приятельница одна моя приехала и тетка моя Алекс<андра> Л<ьвов>на[2] здесь (я ее обожаю — она замечательная). У нас в комнате два пуделька живут по полтора месяца. Их и кормить и гулять надо, и вообще много смешной возни с ними. А к завхозу племянник приехал. Красивый, подлец, и 3-й день думает, к<а>к бы со мною в лес уйти. А мне ск-у-у-у-учно! А вчера мы все, во главе с теткой, целой оравой и окруженные деревенской детворой целый день к<а>к сумасшедшие бегали в лапту, в палки, бились в городки, и вчера я думала, что мне 12 лет. Ну, а сегодня... Сегодня я хожу раскорякой, к<а>к старый кавалерист, не могу смеяться — т<а>к все мускулы болят, думаю, что мне много больше 25 лет, в зале играют какого-то грустного Chopin’а, и сегодня я получила т<елеграм>му, что Б. А.[3] не приедет сюда. Почему — не знаю. Когда я ему сказала, что еду в Ясную, — он затрепыхался и попросился тоже. Должен был подобрать для приличия какого-н<и>б<удь> писателя и приехать на Пасхальной. И не приедет. И Вы понимаете — вот т<а>к всегда и все. Вы пишете, весна. И т<а>к Вы хорошо о ней пишете. А я вот эти только 4 дня в Ясной ее немного почувствовала. Мариечка (простите, т<а>к захотелось назвать Вас), моя весна отшумела в те безумные, прекрасные первые дни марта. Отшумела. А теперь что? И Август, и октябрьские дожди, и июльские грозовые ночи, и январские морозы. А т<а>к к<а>к — вся я в том, что во мне, — то и не чувствую весны кругом.

Я очень перед Вами виновата, что не исполнила Вашего поручения к Зайцеву[4]. Но Кл<авдии> Ник<олаевны>[5] я все не могла добиться, а адреса Зайцева я не знала. Получила Ваше письмо перед самым отъездом в Ясную. Вернусь в М<оск>ву в конце Пасхальной и сейчас же пойду к Зайцеву. Очень жалко, если все это Вас беспокоило и огорчало.

Была в прошлый вторник на 100-м зас<едании> Союза Поэтов. Председательствовал Шенгели[6]. Выступало пропасть поэтов. Между пр<очим>, Адалис[7] — в голубой кофточке с наивным отложным воротничком, лицо жутко бледное, глаза почти закрытые. Читала то же, что и нам тогда. Все-таки это необычайно очаровательная женщина. Читала жена Шенгели[8]. Стихи поганые, но сама прелестна. А он что-то не показывается на моем горизонте, и мне это грустно. Видаю Приблудного[9]. Представьте, его книжка скоро выйдет — печатает “Никитинский субботник”[10]. Недавно видела Федорченко[11]. Она почему-то знает, что мы с Вами дружим, бросилась на меня и стала говорить о Вас. Вы ей страшно нравитесь, и она хочет с Вами водиться. Ваня Прибл<удный> был в СПб., но к Вам не попал, п<отому> ч<то> ездил туда в одной рубашке, а адреса у него в пинжаке (!). С Есен<иным> он поссорился, п<отому> ч<то> тот говорит, что Ванька нечист на руку, и очень серьезно меня в том убеждал, и Б. А. тоже[12]. Но я не хочу ни думать об этом, ни верить этому.

Слышали ли Вы, что 29 Мая в Феодосии будет праздноваться юбилей Макса (30 л<ет> лит<ературной> работы)[13].

Ну, я ничего больше о “литературе для всех” писать не буду. Хотите о “литературе entre nous”?

Та ночь (или сутки?!) с Есен<иным> и Прибл<удным> прошли благополучно. Моя добродетель была подтверждена медведю Сергеем, кот<орый> сказал: “Ты ее люби. Она тебе верна. Я с ней всю ночь провел, и ничего не было”. И сколько Б.[14] ни отрицал, что не ему я верна, — С.[15] не поверил. Но все-таки ежедневно и по нескольку раз звонил телефон и происходил такой разговор: С.: — “Поедем туда... поедем сюда... Приезжай ко мне, у меня собираются... Я приеду к тебе”. Я: — “Занята. Устала. Не буду дома. Не могу, не могу...”

Скажите, что у меня характер!

Наконец последний вечер. Завтра он уезжает в Персию[16]. Моя дорогая, ведь я же нормальная женщина — не могу же я не проститься с человеком, кот<орый> уезжает в Персию? Докладываю Б. А. и еду к Сергею. Он уже пьет водку. Приходят всякие люди. Приезжает Б. А. Дорогая, представьте себе такую картину. Вы помните ту белую длинную комнату, яркий электр<ический> свет, на столе груды хлеба с колбасой, водка, вино. На диване в ряд, с серьезными лицами — три гармониста — играют все — много, громко и прекрасно. Людей не много. Всё пьяно. Стены качаются, что-то стучит в голове. За столом в профиль ко мне — Б.: лицо — темно-серое, тяжелое. Рядом какая-то женщина. И он то держит ее руки, то за плечи, то в глаза смотрит. А меня к<а>к будто нет на этом свете. А я... Сижу на диване, и на коленях у меня пьяная, золотая, милая голова. Руки целует и такие слова — нежные и трогательные. А потом вскочит и начинает плясать. Вы знаете — когда он становился и вскидывал голову — можете ли Вы себе представить, что Сергей был почти прекрасен. Милая, милая, если бы Вы знали, к<а>к я глаза свои тушила. А потом опять ко мне бросался. И так всю ночь. Но ни разу ни одного нехорошего жеста, ни одного поцелуя. А ведь пьяный и желающий. Ну, скажите, что он удивительный! А к<а>к они за здоровье друг друга пили! Необыкновенно забавно наблюдать. И вот наступила минута, когда мне было предложено ехать домой. Не поеду — с Б. А., наверное, все кончено. Хочу ехать — С. в таком бешенстве, такие слова говорит, что сердце рвется. У меня неск<олько> седых волос появилось — ей-Богу, с той ночи. Уехала к<а>к в чаду. С. был совсем пьян. На меня стал злиться и ругаться. С Б. даже не простился. Мне на другой день перед поездом звонил и всякие хорошие слова говорил. А с Б. т<а>к и не простились.

Не забуду, к<а>к мы с лестницы сходили — под руку, молча, во мраке, к<а>к с похорон. Что впереди? Знаю, что что-то страшное. А сзади, сейчас, вот за этой захлопнутой дверью, оборвалась очень коротенькая, но очень дорогая страничка.

На извозчике — о посторонних вещах и т<а>к далек, далек. Ко мне — ни за что. И тут на меня напал такой ужас. Еду и думаю: не пойдет, конец — а без него не могу. Голова с вина дикая, и мысли острые, острые. Вот подымусь на балкон и кинусь. Вероятно, он почуял что-то. Пошел ко мне. Шепотом, чтобы мать не услыхала, говорили, зная, чту слова, чту главного нельзя сказать, п<отому> ч<то> сами не знаем. А главное, чту говорили, вот: думал, что у нас с С. было больше, что целовались и т. д. Потом его подзуживали разговорами обо мне и С. присутствовавшие, гл<авным> обр<азом> Галя[17]. Потом, что я “иконка”. А с женщиной — мне в пику. Много, долго, мучительно и к<а>к-то тупо, п<отому> ч<то> чту может быть непрошибимее мужской ревности. А потом пришла больная, изломанная, но настоящая страсть и к<а>к будто стерла все недоговоренное. А на другой день еще хуже. Пришел такой несчастный, измученный. Сказал, что уезжает. Должен наедине решить — может ли он мне быть мужем или любовником или просто другом будет. Марья Мих<айловна>, к<а>к я пережила эти 5 дней — не знаю. Ходила к<а>к перед постригом. А вернулся — сказал, что не уйдет. Опять я на жизнь глаза открыла. Вы простите, если Вам скучно, что я пишу. Эти неск<олько> суток для меня прошли, к<а>к года, и потому не могла не сказать о них. Стараюсь короче, но трудно. — Ну, потом пошло всячески. Очень, очень много тяжелого, непонятного, трудного. Недавно он сказал: “Ты мне с С. душой изменила”. И мне стало очень страшно от этого. М<ожет> б<ыть>, это правда. Совсем ничего не знаю. Знаю, что С. люблю ужасно, нежность заливающая, но любовь эта совсем, совсем другая. Скучаю без него очень; не жду, но грустно, что писем нет. Но ведь он т<а>к, вообще. А без Б. жизни не мыслю. Он этого не понимает или боится понять. А минутами — хочу уйти от него, п<отому> ч<то> нет уже сил у меня на такую трудную любовь. Я очень устала. Мне хочется, чтобы меня очень любили, а не заставляли учиться любить знаменитого писателя, примитива и немца. Я ничего этого не умею, а учиться не хочу. Боюсь, что в моем письме много нелепостей. Но я ничего толкового Вам не скажу. Нельзя читать лекции по психологии, когда ходишь по канату. Да я с 5-го числа прошлого месяца ни разу еще на земле не стояла. Все балансирую под куполом. — Все это, дорогой друг, от сердца Вам пишу, п<отому> ч<то> чувствую Вас т<а>к же близко, к<а>к в М<оск>ве. Но если бы Вы были со мной сейчас, я, м<ожет> б<ыть>, поплакала бы Вам в жилетку, и Вы поняли, к<а>к я его люблю, негодяя, медведя рыжего, милого. Надо кончать. Стихи! И пишите, пишите мне, т<ак> к<ак> Ваши письма нужны. Вы видите, что я не забываю и не отхожу от Вас и, главное, не мыслю себе этого.

Целую.
С.

Примечания.
1 Начало письма отсутствует. Дата “20 апреля” стоит на четвертом листе.

2 Толстая Александра Львовна (1884 — 1979, умерла в эмиграции) — младшая и любимая дочь Л. Н. Толстого. По его завещанию официальными наследниками назначались Александра Львовна, а в случае ее смерти Т. Л. Сухотина-Толстая, так как Л. Н. Толстой был уверен, что ими его воля (согласно которой семья Толстого лишалась доходов от издания его сочинений, становившихся всенародным достоянием) будет исполнена. После революции А. Л. Толстая декретом А. В. Луначарского была назначена полномочным комиссаром (потом — хранителем) Ясной Поляны. Пять раз арестовывалась ВЧК и ГПУ, допрашивалась заместителем Ягоды Аграновым. Осенью 1929 года выехала с лекциями об отце в Японию и в 1931 году заявила о своем отказе вернуться в СССР. С 1931 года жила в США. 15 апреля 1939 года был создан Толстовский фонд, в котором Александра Львовна и работала до конца жизни.

3 Пильняк (Вогау) Борис Андреевич (1894 — 1938, расстрелян), писатель.

4 Зайцев Петр Никанорович (1889 — 1970) — антропософ, поэт, прозаик. Автор воспоминаний о Есенине, написанных в 50-е годы и опубликованных в сокращении в газете “Литературная Россия” после смерти автора.

5 Вероятно, имеется в виду Клавдия Николаевна Васильева (1886 — 1970), антропософка, жена Андрея Белого. Поручение Шкапской было связано с передачей каких-то печатных оттисков, что выясняется из письма Шкапской П. Н. Зайцеву от 10 апреля 1925 года:

“Милый Петр Никанорович, очень рада была получить весточку от Вас в Москве в связи со смертью доктора (Р. Штайнера. — С. Ш.). Очень рада, что кружок Ваш процветает, у меня такое хорошее впечатление осталось от посещения его.

Простите, что так вышло с оттисками. Я их оставила Соне Толстой с тем, чтобы она занесла Клавд<ии> Ник<олаевне>, а она раз не застала, кажется, дома, а потом К. Н. уехала” (ф. 1610, оп. 1, ед. хр. 37).

6 Шенгели Георгий Аркадьевич (1894 — 1956) — поэт, переводчик, теоретик стиха. Близкий друг Шкапской, состоял с ней в длительной переписке (его письма Шкапской опубликованы в 14-м томе исторического альманаха “Минувшее”).

7 Адалис (наст. фам. Ефрон) Аделина Ефимовна (1900 — 1969) — поэтесса. См. публикацию одиннадцати ее писем Шкапской за 1924 — 1931 годы в 13-м томе альманаха “Минувшее”.

8 Манухина-Шенгели Нина Леонтьевна (1893 — 1980), поэтесса, член кружка “Литературный особняк”.

9 Приблудный Иван (Овчаренко Яков Петрович; 1905 — 1937, расстрелян) — поэт, бывший беспризорник, боец дивизии Г. Котовского в гражданскую войну. Есенин одно время покровительствовал Приблудному и считал его своим учеником.

10 Речь идет о книге: Приблудный И. Тополь на камне. Стихи (1923 — 1925). М. “Никитинские субботники”. 1926.

11 Федорченко София Захаровна (1888 <в КЛЭ: 19.IX (1.X) 1880; по картотеке СП: 31.X.1888> — 1959) — писательница, автор книги “Народ на войне”.

12 Ср. в письмах Есенина к Г. А. Бениславской от начала мая и от 26 июля 1926 года:

“Гребень сей Приблудный пусть вернет! У меня все это связано с капризами суеверия. Потом, пусть он бросит свою хамскую привычку обворовывать ближних!”

“Вчера Приблудный уехал в Москву. Дело в том, что он довольно-таки стал мне в копеечку, пока жил здесь. Но хамству его не было предела. Он увез мои башмаки. Не простился, потому что получил деньги. При деньгах я узнал, что это за дрянной человек. <...> Все это мне ужасно горько. Горько еще потому, что он треплет мое имя. Здесь он всем говорил, что я его выписал. Собирал у всех деньги на мою бедность и сшил себе костюм. <...> Повидайте его и получите с него три червонца. Сам я больше с ним не знаком и не здороваюсь. Не верьте ни одному его слову. Это низкий и продажный человек” (Есенин С. А. Собрание сочинений в 6-ти томах, т. 6. М. 1980, стр. 144, 147 — 148).

13 Макс — Максимилиан Александрович Волошин (1877 — 1932), поэт. О праздновании юбилея своей литературной деятельности он писал В. В. Вересаеву 24 марта 1925 года:

“Другим сюрпризом, меня ожидавшим, было сформирование комитета для чествования тридцатилетия моей литературной деятельности. <...> Об этом вопрос подымался и раньше, но я упорно отказывался, т<ак> к<ак> на основании прецедентов знаю, что за каждое слово признания и похвалы приходится принимать ушаты грязи. <...> Но тем не менее это просочилось помимо меня: я получил ряд запросов, и в Феод<осии> образовался комитет по инициативе одного из старейших и почтеннейших русских педагогов — Юрия Андреевича Галабутского — еще моего гимназического учителя русск<ого> языка, ныне опять приведенного в Феодосию преподавателем местн<ого> педтехникума. Вероятно, все это будет назначено на 29 мая” (“Дружба народов”, 1993, № 4. Публикация А. Ф. Маркова).

14 Б. А. Пильняк (он же “медведь”, “примитив” и “немец”).

15 С. А. Есенин.

16 Есенин выехал в Баку 27 марта 1925 года, пробыв в Москве меньше месяца после своего возвращения 1 марта из своей первой поездки на Кавказ. Его намерение проехать из Закавказья в Персию либо в Турцию не осуществилось. Любопытно сравнить запись из дневника Михаила Кузмина от 1 сентября 1925 года, где передается рассказ художника К. А. Соколова: “...они в Батуми с Есениным спьяна очутились в трюме итальянского парохода, и их хотели отвезти в Геную, а они, дураки, отказались. Забирали их как кокаинистов” (ф. 232, оп. 1, ед. хр. 63, л. 230 об. — 231).

Журналист Н. К. Вержбицкий вспоминал и о других попытках Есенина попасть из Грузии за границу:

“В начале декабря 1924 года мы с Есениным отправились в Батум.

До этого поэт настойчиво просил меня достать документы на право поездки в Константинополь. Кто-то ему сказал, что такое разрешение, заменяющее заграничный паспорт, уже выдавалось некоторым журналистам. А свое намерение съездить в Турцию Есенин объяснял сильным желанием повидать “настоящий Восток” (по-видимому, это было новым вариантом его старого замысла посетить одну из стран Ближнего Востока, подогретого чтением персидских лириков и уже осуществляемым циклом “Персидские мотивы”). Один из членов закавказского правительства, большой поклонник Есенина, дал письмо к начальнику Батумского порта с просьбой посадить нас на какой-нибудь торговый советский пароход в качестве матросов с маршрутом: Батум — Константинополь — Батум.

По приезде в Батум мы остановились в гостинице” (цит. по кн.: Белоусов В. Г. Сергей Есенин. Литературная хроника. Ч. 2. М. 1970, стр. 158). Ср. упоминание об этой несостоявшейся поездке в письме Есенина Вержбицкому от 26 января 1925 года:

“В Константинополь я думал так съездить, просто ради балагурства. Не выйдет — жалеть не буду, а вообще начинаю немного собираться обратно” (Есенин С. А. Собр. соч. в 6-ти томах, т. 6. М. 1980, стр. 174).

В результате всех этих неосуществленных проектов Есенин написал цикл “Персидские мотивы” так и не побывав ни в Турции, ни в Персии.

17 Галя — Бениславская Галина Артуровна (1897 — 1926), любовница Есенина. Покончила с собой на его могиле. Описываемая С. А. Толстой вечеринка с участием вызванного Есениным трио гармонистов была устроена на ее квартире.

[Nika]

Та ночь (или сутки?!) с Есен<иным> и Прибл<удным> прошли благополучно. Моя добродетель была подтверждена медведю Сергеем, кот<орый> сказал: “Ты ее люби. Она тебе верна. Я с ней всю ночь провел, и ничего не было”. И сколько Б.[14] ни отрицал, что не ему я верна, — С.[15] не поверил.

Чего? Есенин говорил Пильняку, что Соня ему верна? Потом он, видимо, передумал...

Есенин выехал в Баку 27 марта 1925 года, пробыв в Москве меньше месяца после своего возвращения 1 марта из своей первой поездки на Кавказ. Его намерение проехать из Закавказья в Персию либо в Турцию не осуществилось. Любопытно сравнить запись из дневника Михаила Кузмина от 1 сентября 1925 года, где передается рассказ художника К. А. Соколова: “...они в Батуми с Есениным спьяна очутились в трюме итальянского парохода, и их хотели отвезти в Геную, а они, дураки, отказались. Забирали их как кокаинистов” (ф. 232, оп. 1, ед. хр. 63, л. 230 об. — 231).

Отлично.. А что, раньше кокаинистов бесплатно до Генуи катали? Хорошо жили кокаинисты-то!

[perpetum]

А что, раньше кокаинистов бесплатно до Генуи катали? Хорошо жили кокаинисты-то!

это им просто казалось после понюшки...

[Nika]

Аааа, и ехать никуда не надо! Вот не был Сергей Александрович кокаинистом, а то сел бы на сеновал в своем Константиново, "намарафетился", и раз - уже в Генуи.. Таким образом он бы смог побывать и в своей Персии, и вообще весь Восток объехал. А Дункан осуществила бы мечту - побывала в Древней Греции.

[Margo]

Дык, на него одна понюшка не действовала! И Галина Бланка тому свидетель! Или нос-не пылесос у него был... Короче, говорит, понюхал уже, но ничего не почувствовал... Ни на сеновал, ни в Персию, ни в объятья к Зине он не улетел... эх... Халтуру Аксельрод подсунул, подлец!

[perpetum]

... на самом деле то был сухой спирт...

[Nika]

: Или нос-не пылесос у него был...

Да он наоборот - раздувал... И не понимал, почему еще не в Персии.

[Margo]

Ах вот почему у него все лицо было белое, как мел! Заместо пудры использовал!

[Нелита]

А к завхозу племянник приехал. Красивый, подлец, и 3-й день думает, к<а>к бы со мною в лес уйти. А мне ск-у-у-у-учно! А вчера мы все, во главе с теткой, целой оравой и окруженные деревенской детворой целый день к<а>к сумасшедшие бегали в лапту, в палки, бились в городки, и вчера я думала, что мне 12 лет. Ну, а сегодня... Сегодня я хожу раскорякой, к<а>к старый кавалерист, не могу смеяться — т<а>к все мускулы болят, думаю, что мне много больше 25 лет.

Та-а-а-к, в Москве Пильняк еще на что-то надеется, Есенин на Кавказе, Бениславскую с приветами гоняет к Соне, а в Ясной Поляне племянник завхоза в лес совращает. Соня-то популярная девушка была! И в лапту играла классно, хоть и хромала потом...

А вот что г-жа Миклашевская говорит о себе в интервью:

— Я холодная женщина. Поэтому я только один раз “теряла” голову, полюбив танцовщика Большого театра Лощилина. Я ждала от него ребенка. Из-за этой любви чуть было не погибла. Однажды ко мне пришла молодая женщина и стала требовать от меня совершенно невозможного, чтобы я оставила в покое танцовщика. Оказывается, она тоже любила его. У нас пошел с ней яростный и враждебный разговор. Когда стемнело, то моя соперница неожиданно выхватила из своей сумочки дамский пистолет и тут же выстрелила в меня. Первая пуля попала мне в руку. Вторая — слегка царапнула плечо, а третья пролетела выше головы. В нашем доме жили офицеры. Я кинулась за помощью к ним, обезумевшая от ужаса. Но задержать эту роковую и таинственную незнакомку даже офицеры не смогли — она быстро исчезла в узких переулочках старой Москвы. Это было в 1918 году. От Лощилина у меня родился сын. Во время войны он служил в разведке. С фронта не вернулся. А с Есениным у нас в это время была чистая и нелепая дружба. Но любила я не его, а Федора Васильевича. Ведь сердцу, как говорится, не прикажешь. Сережа Есенин просто ухаживал за мной, писал и посвящал мне свои гениальные стихи.
Вот вам и спокойная "августовская прохлада"!
Хорошо, что есенинские дамы как-то более мирно друг с другом уживались, и не хватались сразу за револьверы.

[Margo]

Мдееее-с. Миклашевская смешит мои тапки! Сережа Есенин просто.. просто ухаживал за ней! Они дружили чистой дружбой! Ах, ох! Для нее просто ухаживать - это посвящать ей целый цикл гениальных стихов. Проще некуда!
Дааа... она черезчур холодна... Как глыба ледяная. Ни так ни эдак к ней не подойдешь, взглядом не заманишь и стихами не растопишь...