Нет, не об этой.
Книга Эренбурга была недавно (точно не помню - году в 2003) переиздана с приложениями.
И там, среди прочего - статья "Смерть Есенина".
воспоминания о Нём
Модераторы: perpetum, Дмитрий_87, Юлия М., Света, Данита, Татьяна-76, Admin
perpetum » 12:36:18, Среда 07 Март 2007
Не, это про живого. А нам про мертвого подавай. Она идет, как раз после письма Полонской. Его возмутило все это! Он решил написать, написал. Передал. А ее забанили тут же.
**********************
Удачи!
Удачи!
-
perpetum - Супер-Профи
- Сообщений: 3187
- Зарегистрирован: 00:26:06, Пятница 22 Декабрь 2006
- Откуда: Москва
Старуш-ка » 19:59:16, Среда 07 Март 2007
И.Эренбург
СМЕРТЬ ЕСЕНИНА
Ход дней, это универсальное налаживание, драматические совещания, служебные надбавки, награды, болезни, шашни, был прерван. Декабрьское утро, нудное и служилое, с его подозрительным копошением мыслей и форм, показало всем обыкновеннейшую петлю. В паршивом номере гостиницы, среди прокатных вещей и прокатных душ мертвый поэт еще раз призвал к ответу многих и многих. Трудно совместить со смертью волосы Есенина, волосы слишком нежные, как бы созданные для женского любования и для мифологических образов. Нумерованная комната. В ней не было солнца, в ней не было даже склянки чернил. А вокруг — мороз, глухота и традиционный сон статистических миллионов.
Так, пока чертились великолепные схемы, пока фантасты, воля и голод скрипели страницами истории, тяжело и угрюмо горела «деревянная Русь», горела, подожженная исконной стихией самоистребления, как изба пьяного бобыля и как тела двуперстых изуверов. Что скрывать? Недаром даются такие годы. Их оплачивают цифрами так называемого «народонаселения». Их оплатили и жизнью поэта,
Он был со всеми в те памятные времена, когда еще не было ни витрин Кузнецкого, ни посольских фраков, когда красноармейцы уносили на фронт краюху кислого хлеба, простодушную веру и стихи общего баловня, белокурого мальчика, грозившего разломать земной шар «как калач», и тихо плакавшего над обиженной собакой. Потом...
Впрочем, все знают, что было потом. Чужим он вернулся в родные места. Чужим бродил среди деревенских комсомольцев и пристроившихся «спецов». Его обвинили в «непонимании исторического процесса», как будто тот, кто жил в воскресенье, обязан жить и в понедельник. Не подчинены общим законам жизнь государства и жизнь поэта. Те, кто шел на смерть со стихами Есенина, давно забыли и стихи и смерть. Он не забыл.
Он называл себя «последним поэтом деревни». Крестьянство только подымает у нас голову. Но деревня классической литературы, де¬ревня, ютившаяся рядом с усадьбой, чья лирическая темнота и кабацкое отчаянье — неотделимая часть дворянской культуры прошлого века, эта деревня умерла, нагло и трогательно, среди пылающих поместий, среди вековых метелей и дешевых чудес. Пуды хлеба обращались в детские слезы и в роковой самогон. Здесь, в этих болотах, как большая река начался Есенин.
Хорошо было какому-нибудь Верхарну описывать гибель деревни: он не хлебал сивухи и не плакал. Стекла пенсне прикрывали глаза цвета стали и цвета дыма. У Верхарна были и письменный стол и мировая литература. А Есенин... Не лежало ли очарование этого неисправимого мальчика в его отдалении от профессионального мира? Он купил в Бер¬лине перо «Ваттермана» и рассмеялся. Он был птицей. Он был также живым человеком. Кругом «имажинисты» заготовляли стихотворный товар, социологи определяли смысл происходящего, а Есенин, живой, как солнечный зайчик, умирал, умирал публично и впопыхах, на московских бульварах и в «Стойле Пегаса», читал стихи, бродил среди сугробов окраин и детскими голубыми глазами пугал встречные портфели.
«Хорошо им стоять и смотреть...»
Вы помните эти глаза? Здесь трагедия не только эпохи — породы. Возраст человечества диктовал унылую поножовщину и диаграммы отчаянья. Какой же трогательной девушкой, провинциальной и задушевной, какой звездой над электрическим заревом города вошла в наши дни поэзия Есенина. Ее любили в грубое время грубые люди, любили за обреченность и за неумелость, любили, как любят иного ребенка, над которым уже сказано «нежилец» или иное короткое и неповторимое слово.
Я не знаю, что напишут грядущие словесники об этой поэзии. Меняются вкусы и оценки. Суд истории не справедливей обыкновенного суда. Одного у Есенина уже никто отнять не сможет — любви современников, любви, на которой сходились все: поэты и красноармейцы, профессора и рабфаковцы. Его любила революция, и его любила Россия.
Говорить ли о духовной бескорыстности, о высокой непоседливости «странного» человека или об этом уже сказала смерть? Да, он написал, столь часто цитировавшиеся, строчки о цилиндре и о лакированных башмаках. На проклятую статую «Свободы» нью-йоркского морга полетел еще один мотылек. Но не этими огнями можно было купить душу поэта. Он утром выбирал в модных лавках Парижа шелковое белье, чтобы к вечеру выкидывать его. Он мечтал о славе. Слава легко досталась ему. Она оказалась столь же жалкой и ненужной, как лакированные ботинки. Что же, он выбросил и славу. Он предпочел ей туман московских пивных и хмурый номер гостиницы «Англетер». Он не дорожил ни домом, ни именем, ни людьми, ни собой. Конечно, государство строят иначе, иначе живут миллионы. Но не будь этого мотовства, этого шатанья по миру, кустарной, полудикарской тоски, не было бы и поэзии.
К свободе ринулись слабые руки. Тяготила ли его только зримая тюрьма — быта и навыков, окостеневших жестов, повторности дел? Или иной была несвобода? «Засосал меня песенный плен...» Нет, не поймут читатели, эти исследователи ямба или же ревнители «партлиний», как даются писателю книги, сколько здесь отторжения от живой жизни, сколько безысходной условности, соленого животного горя, великодушно перерабатываемого в образы и звуки!
Тело Есенина обнесли трижды вокруг бронзового изваяния Пушкина. Окаменевший поэт немало видел на своем веку — детские игры под деревьями бульвара и лужи крови Страстной площади. Он увидел теперь своего мертвого наследника, как и он, замученного услов¬ностью жизни, равнодушием людей, звериным климатом любимого Отечества.
Как не сказать здесь — жестокая земля! Хоронить у нас умеют хорошо. Нигде так не хоронят. Небогатый культурой край — вряд ли в нем наберется несколько десятков подлинных писателей, — он бережно хранит в музеях автографы, он переиздает классиков на веленевой бумаге, он засыпает очередную могилу венками и патетическими некрологами, но живых, живых он окружает только улюлюканьем газетных овчарок и безразличием оледеневших, как и тулупы, сердец. Так было искони. Многое переменилось, но не это. Виселицы, расстрелы, тюрьма, ссылка, нищета, издевки общества, сословные и классовые предрассудки — все это испытали на себе русские писатели. Листок со стихами Лермонтова на смерть поэта еще не стал историей. Когда Блок весной 21-го года читал в «Доме Печати» стихи, ему свистели: умирай! И не от свистевших ли мы услышали три месяца спустя, что Блок был «нашей гордостью и нашей любовью»? Это относится равно к людям разных времен и разных идей. Это относится к России. И может быть, не один русский писатель, прочитав короткую газетную заметку, протянул руки к своей шее, как бы ощущая на ней неумолимую петлю?.. Но нет, не об этом думали московские писатели в ночь на Новый год, стоявшие возле тела Есенина. Перед такой потерей отступает даже негодование, Остается горе — погиб поэт. Остается радость — выпадает на человеческую долю бесценное богатство, дар самый простой и самый непонятный, как голосовые связки певчей птицы, которая поет, потому что она родилась и потому что она умрет.
(Январь, 1926)
Впервые опубликовано в газете "Литературная Россия", 1990, 5 окт. (публикация Т.П.Флор-Есениной).
СМЕРТЬ ЕСЕНИНА
Ход дней, это универсальное налаживание, драматические совещания, служебные надбавки, награды, болезни, шашни, был прерван. Декабрьское утро, нудное и служилое, с его подозрительным копошением мыслей и форм, показало всем обыкновеннейшую петлю. В паршивом номере гостиницы, среди прокатных вещей и прокатных душ мертвый поэт еще раз призвал к ответу многих и многих. Трудно совместить со смертью волосы Есенина, волосы слишком нежные, как бы созданные для женского любования и для мифологических образов. Нумерованная комната. В ней не было солнца, в ней не было даже склянки чернил. А вокруг — мороз, глухота и традиционный сон статистических миллионов.
Так, пока чертились великолепные схемы, пока фантасты, воля и голод скрипели страницами истории, тяжело и угрюмо горела «деревянная Русь», горела, подожженная исконной стихией самоистребления, как изба пьяного бобыля и как тела двуперстых изуверов. Что скрывать? Недаром даются такие годы. Их оплачивают цифрами так называемого «народонаселения». Их оплатили и жизнью поэта,
Он был со всеми в те памятные времена, когда еще не было ни витрин Кузнецкого, ни посольских фраков, когда красноармейцы уносили на фронт краюху кислого хлеба, простодушную веру и стихи общего баловня, белокурого мальчика, грозившего разломать земной шар «как калач», и тихо плакавшего над обиженной собакой. Потом...
Впрочем, все знают, что было потом. Чужим он вернулся в родные места. Чужим бродил среди деревенских комсомольцев и пристроившихся «спецов». Его обвинили в «непонимании исторического процесса», как будто тот, кто жил в воскресенье, обязан жить и в понедельник. Не подчинены общим законам жизнь государства и жизнь поэта. Те, кто шел на смерть со стихами Есенина, давно забыли и стихи и смерть. Он не забыл.
Он называл себя «последним поэтом деревни». Крестьянство только подымает у нас голову. Но деревня классической литературы, де¬ревня, ютившаяся рядом с усадьбой, чья лирическая темнота и кабацкое отчаянье — неотделимая часть дворянской культуры прошлого века, эта деревня умерла, нагло и трогательно, среди пылающих поместий, среди вековых метелей и дешевых чудес. Пуды хлеба обращались в детские слезы и в роковой самогон. Здесь, в этих болотах, как большая река начался Есенин.
Хорошо было какому-нибудь Верхарну описывать гибель деревни: он не хлебал сивухи и не плакал. Стекла пенсне прикрывали глаза цвета стали и цвета дыма. У Верхарна были и письменный стол и мировая литература. А Есенин... Не лежало ли очарование этого неисправимого мальчика в его отдалении от профессионального мира? Он купил в Бер¬лине перо «Ваттермана» и рассмеялся. Он был птицей. Он был также живым человеком. Кругом «имажинисты» заготовляли стихотворный товар, социологи определяли смысл происходящего, а Есенин, живой, как солнечный зайчик, умирал, умирал публично и впопыхах, на московских бульварах и в «Стойле Пегаса», читал стихи, бродил среди сугробов окраин и детскими голубыми глазами пугал встречные портфели.
«Хорошо им стоять и смотреть...»
Вы помните эти глаза? Здесь трагедия не только эпохи — породы. Возраст человечества диктовал унылую поножовщину и диаграммы отчаянья. Какой же трогательной девушкой, провинциальной и задушевной, какой звездой над электрическим заревом города вошла в наши дни поэзия Есенина. Ее любили в грубое время грубые люди, любили за обреченность и за неумелость, любили, как любят иного ребенка, над которым уже сказано «нежилец» или иное короткое и неповторимое слово.
Я не знаю, что напишут грядущие словесники об этой поэзии. Меняются вкусы и оценки. Суд истории не справедливей обыкновенного суда. Одного у Есенина уже никто отнять не сможет — любви современников, любви, на которой сходились все: поэты и красноармейцы, профессора и рабфаковцы. Его любила революция, и его любила Россия.
Говорить ли о духовной бескорыстности, о высокой непоседливости «странного» человека или об этом уже сказала смерть? Да, он написал, столь часто цитировавшиеся, строчки о цилиндре и о лакированных башмаках. На проклятую статую «Свободы» нью-йоркского морга полетел еще один мотылек. Но не этими огнями можно было купить душу поэта. Он утром выбирал в модных лавках Парижа шелковое белье, чтобы к вечеру выкидывать его. Он мечтал о славе. Слава легко досталась ему. Она оказалась столь же жалкой и ненужной, как лакированные ботинки. Что же, он выбросил и славу. Он предпочел ей туман московских пивных и хмурый номер гостиницы «Англетер». Он не дорожил ни домом, ни именем, ни людьми, ни собой. Конечно, государство строят иначе, иначе живут миллионы. Но не будь этого мотовства, этого шатанья по миру, кустарной, полудикарской тоски, не было бы и поэзии.
К свободе ринулись слабые руки. Тяготила ли его только зримая тюрьма — быта и навыков, окостеневших жестов, повторности дел? Или иной была несвобода? «Засосал меня песенный плен...» Нет, не поймут читатели, эти исследователи ямба или же ревнители «партлиний», как даются писателю книги, сколько здесь отторжения от живой жизни, сколько безысходной условности, соленого животного горя, великодушно перерабатываемого в образы и звуки!
Тело Есенина обнесли трижды вокруг бронзового изваяния Пушкина. Окаменевший поэт немало видел на своем веку — детские игры под деревьями бульвара и лужи крови Страстной площади. Он увидел теперь своего мертвого наследника, как и он, замученного услов¬ностью жизни, равнодушием людей, звериным климатом любимого Отечества.
Как не сказать здесь — жестокая земля! Хоронить у нас умеют хорошо. Нигде так не хоронят. Небогатый культурой край — вряд ли в нем наберется несколько десятков подлинных писателей, — он бережно хранит в музеях автографы, он переиздает классиков на веленевой бумаге, он засыпает очередную могилу венками и патетическими некрологами, но живых, живых он окружает только улюлюканьем газетных овчарок и безразличием оледеневших, как и тулупы, сердец. Так было искони. Многое переменилось, но не это. Виселицы, расстрелы, тюрьма, ссылка, нищета, издевки общества, сословные и классовые предрассудки — все это испытали на себе русские писатели. Листок со стихами Лермонтова на смерть поэта еще не стал историей. Когда Блок весной 21-го года читал в «Доме Печати» стихи, ему свистели: умирай! И не от свистевших ли мы услышали три месяца спустя, что Блок был «нашей гордостью и нашей любовью»? Это относится равно к людям разных времен и разных идей. Это относится к России. И может быть, не один русский писатель, прочитав короткую газетную заметку, протянул руки к своей шее, как бы ощущая на ней неумолимую петлю?.. Но нет, не об этом думали московские писатели в ночь на Новый год, стоявшие возле тела Есенина. Перед такой потерей отступает даже негодование, Остается горе — погиб поэт. Остается радость — выпадает на человеческую долю бесценное богатство, дар самый простой и самый непонятный, как голосовые связки певчей птицы, которая поет, потому что она родилась и потому что она умрет.
(Январь, 1926)
Впервые опубликовано в газете "Литературная Россия", 1990, 5 окт. (публикация Т.П.Флор-Есениной).
Слово изначально было тем ковшом, которым из ничего черпают живую воду. С.Есенин
-
Старуш-ка - Профи
- Сообщений: 1432
- Зарегистрирован: 10:25:00, Понедельник 28 Август 2006
Старуш-ка » 20:04:35, Среда 07 Март 2007
И еще пара рецензий, также вышедших из-под пера Эренбурга.
Сергей Есенин («Трерядница». «Исповедь хулигана». Москва: Имажинисты, 1922)
При рождении большого поэта вслед за традиционными феями, несущими поэтовы дары, приходит одна, последняя, редкая гостья. Она ничего не дает, а что-то уносит, не разверзает пелену, а завя¬зывает глухо угол жизни — это дар трагедии. И странно и страшно думать, что кудрявый, беленький паренек, которому жить да жить, добро наживать, — испытал это ночное посещение.
У других трагичность — ясновзорость или неудачная биография, чересчур крепкая стенка или чересчур нежный лоб. Истоки трагизма Есенина вне его, в годах и мечтах, в раскольническом огне, который пожирает его любимую животной, когтистой, отчаянной щенячей любовью — «деревянная Русь».
Там, где камень, там другое, там чужая Россия, фабрики, митинги, диспуты, может, и красноглазая электрификация. Горят дрова — движется локомотив, но ведь дерево нежное, мягкое, хрусткое — гибнет, гибнет навек. «Вечер имажинистов». Грохочет Шершеневич. Полный сбор. Читал Есенин. Но выйдя на Лубянскую, где заколоченные ларцы, снег и моченые яблоки на лотке пахнут деревней, завопил:
Хорошо вам смеяться и петь,
Красный рот в жестяных поцелуях.
Только мне как псаломщику петь
Над родимой страной «алиллуйя».
Всюду он слышит этот запах, и в столице Руси чужд и затерян, как чужда и затеряна столица среди дикой Руси.
Как в поэте-имажинисте не узнать «деревенского озорника»? И эти трагические обряды — глубокий поклон корове на вывеске мясной, и обтрепанный хвост клячи, проносимый «как венчального платья шлейф»!
Только в годы революции мог родиться поэт — Есенин. В ее пламенах немеют обыватели, и фениксом дивных словес восстают испепеленные поэты. Русская деревня, похерившая Бога и хранящая, как зеницу ока, храм, схватившая свободу и спрятавшая ее вместе с керенками в сундучок, ревет и стонет в этих книгах. Город, потеряв, — обрел; «деревня», обретя, потеряла. Дышит на нее «железный гость», и она трепещет.
От того-то вросла тужиль
В переборы тальянки звонкой,
И соломой пропахший мужик
Захлебнулся лихой самогонкой.
Когда же вы поймете, церемонные весталки российской словесности, что самогонкой разгула, раздора, любви и горя захлебнулся Есенин? Что «хулиган» не «апаш» из костюмерной ваших былых bal-masque, а огненное лицо, глядящее из калужских или рязанских рощиц? Страшное лицо, страшные книги.
Об этом оскале говорил в трепете Горький, и о нем писал в предсмертном письме Блок: «гугнивая, чумазая и страшная Россия слопала меня, как чушка своего поросенка».
Но «любовь все покрывает», и такие слова находит Есенин для этой «гугнивой», что страшась, тянешься к ней, ненавидя — любишь. И здесь мы подходим к притину, к преображению поэта... Кончается быт, даты, деревня, даже Россия — остается только жертвенная любовь и Глагол. Ведь Есенин не только деревенский или русский поэт, он еще поэт:
Засосал меня песенный плен,
Обречен я на каторге чувств
Вертеть жернова поэм.
И в этом «песенном плену» он понял — «зачем»? — зачем и самогонка, и железный гость, и грустный Есенин на вечере в Политехническом Музее. Еще прежде (в «Сельском Часослове»):
Вас люблю и все приемлю,
Рад и счастлив душу вынуть.
Я пришел на эту землю,
Чтоб скорей ее покинуть.
Теперь:
В сад зари лишь одна стезя –
Сгложет листья осенний ветр.
Все понять, ничего не взять
Пришел в этот мир поэт.
Этим все оправдано и видно, далеко средь голодных и угрюмых, средь ругающихся матерью и ползающих перед богачевским окладом на брюхе — идет Любовь, голая, пустая, которой ничего не надо, Любовь, ожидаемая тщетно разумными хозяевами и приходящая только к самосжигателям и блаженным погорельцам.
«Зверинных стихов моих грусть», — говорит Есенин. Да, но есть мгновение, когда зверь возревновавший становится Богом.
Сергей Есенин («Пугачев». Москва: Имажинисты, 1922)
Друг-поэт пишет мне из Москвы о «Пугачеве»: «Там много истинно-поэтического сырья. Но как запоминаешь все эти истинно-поэтические прелести? Их пересказываешь „своими словами", не нарушая прелести текста. Ужасный признак. Стало быть, пересказывает их и он, стало быть, автор не последняя в тексте инстанция...».
Да, это правда. И прекрасная книга Есенина, крупнейшего из современных поэтов, ставит вновь в крайней остроте трагический вопрос: когда же наша поэзия перейдет от добывающей промышленности к обрабатывающей? От первых строк Хлебникова до «Пугачева» — залежи чудного сырья. Где вы, американские инженеры, операторы кино, ловкие газетчики, «железные гости»? Меняется страна, придете ли вы привести в порядок нашу аграрную литературу.
За всем тем — чудесная книга. Конечно, не Пугачев, не эпоха, не театр. Все — один голос. Пугачев — керосиновые лампы и «степная провинция». Но новое доказательство всех есенинских богатств: образы сыплются, как на былых булочных витые кренделя из золоченых рогов изобилия.
Грустная удаль, нежное хулиганство. Повторение слов, выявляющее всю взволнованность готового оборваться голоса. Изумительные задыхания.
Вся эта эпопея — порой ласковое признание:
Тяжко, тяжко моей голове
Ощущать себя чуждым инеем...
Человек в этом мире не бревенчатый дом,
Не всегда перестроишь заново.
Шалость (мудрая).
Нет! Ты не прав, ты не прав, ты не прав,
Я сейчас чувством жизни, как никогда болен.
Мне хотелось бы, как мальчишке, кувыркаться по золоту трав
И сшибать черных галок с крестов голубых колоколен.
Я забываю об истории, о драме, о текстах и об интонациях. Это действительно певческий дар.
Но есть в «Пугачеве», в его хаосе, несделанности, темноте — нечто, еще не бывшее в книгах Есенина. Эта широта дыхания, начало высокого эпоса. Пока только прерывающиеся строки:
О, Азия, Азия! Голубая страна,
Обсыпанная солью, песком и известкой,
Там так медленно по небу едет луна,
Поскрипывая колесами, как киргиз с повозкой...
Перебраться туда, к их кочующим станам,
Чтоб разящими волнами их сверкающих скул
Стать к преддверьям России, как тень Тамерлана.
Здесь впервые преодолевается женственность и «Инонии» и «Исповеди хулигана».
(обе впервые опубликованы в журнале "Новая русская книга", Берлин, 1922, №1)
Все тексты воспоизводятся по книге:
И.Эренбург. Портреты русских поэтов. - СПб: Наука, - 2002.
Сергей Есенин («Трерядница». «Исповедь хулигана». Москва: Имажинисты, 1922)
При рождении большого поэта вслед за традиционными феями, несущими поэтовы дары, приходит одна, последняя, редкая гостья. Она ничего не дает, а что-то уносит, не разверзает пелену, а завя¬зывает глухо угол жизни — это дар трагедии. И странно и страшно думать, что кудрявый, беленький паренек, которому жить да жить, добро наживать, — испытал это ночное посещение.
У других трагичность — ясновзорость или неудачная биография, чересчур крепкая стенка или чересчур нежный лоб. Истоки трагизма Есенина вне его, в годах и мечтах, в раскольническом огне, который пожирает его любимую животной, когтистой, отчаянной щенячей любовью — «деревянная Русь».
Там, где камень, там другое, там чужая Россия, фабрики, митинги, диспуты, может, и красноглазая электрификация. Горят дрова — движется локомотив, но ведь дерево нежное, мягкое, хрусткое — гибнет, гибнет навек. «Вечер имажинистов». Грохочет Шершеневич. Полный сбор. Читал Есенин. Но выйдя на Лубянскую, где заколоченные ларцы, снег и моченые яблоки на лотке пахнут деревней, завопил:
Хорошо вам смеяться и петь,
Красный рот в жестяных поцелуях.
Только мне как псаломщику петь
Над родимой страной «алиллуйя».
Всюду он слышит этот запах, и в столице Руси чужд и затерян, как чужда и затеряна столица среди дикой Руси.
Как в поэте-имажинисте не узнать «деревенского озорника»? И эти трагические обряды — глубокий поклон корове на вывеске мясной, и обтрепанный хвост клячи, проносимый «как венчального платья шлейф»!
Только в годы революции мог родиться поэт — Есенин. В ее пламенах немеют обыватели, и фениксом дивных словес восстают испепеленные поэты. Русская деревня, похерившая Бога и хранящая, как зеницу ока, храм, схватившая свободу и спрятавшая ее вместе с керенками в сундучок, ревет и стонет в этих книгах. Город, потеряв, — обрел; «деревня», обретя, потеряла. Дышит на нее «железный гость», и она трепещет.
От того-то вросла тужиль
В переборы тальянки звонкой,
И соломой пропахший мужик
Захлебнулся лихой самогонкой.
Когда же вы поймете, церемонные весталки российской словесности, что самогонкой разгула, раздора, любви и горя захлебнулся Есенин? Что «хулиган» не «апаш» из костюмерной ваших былых bal-masque, а огненное лицо, глядящее из калужских или рязанских рощиц? Страшное лицо, страшные книги.
Об этом оскале говорил в трепете Горький, и о нем писал в предсмертном письме Блок: «гугнивая, чумазая и страшная Россия слопала меня, как чушка своего поросенка».
Но «любовь все покрывает», и такие слова находит Есенин для этой «гугнивой», что страшась, тянешься к ней, ненавидя — любишь. И здесь мы подходим к притину, к преображению поэта... Кончается быт, даты, деревня, даже Россия — остается только жертвенная любовь и Глагол. Ведь Есенин не только деревенский или русский поэт, он еще поэт:
Засосал меня песенный плен,
Обречен я на каторге чувств
Вертеть жернова поэм.
И в этом «песенном плену» он понял — «зачем»? — зачем и самогонка, и железный гость, и грустный Есенин на вечере в Политехническом Музее. Еще прежде (в «Сельском Часослове»):
Вас люблю и все приемлю,
Рад и счастлив душу вынуть.
Я пришел на эту землю,
Чтоб скорей ее покинуть.
Теперь:
В сад зари лишь одна стезя –
Сгложет листья осенний ветр.
Все понять, ничего не взять
Пришел в этот мир поэт.
Этим все оправдано и видно, далеко средь голодных и угрюмых, средь ругающихся матерью и ползающих перед богачевским окладом на брюхе — идет Любовь, голая, пустая, которой ничего не надо, Любовь, ожидаемая тщетно разумными хозяевами и приходящая только к самосжигателям и блаженным погорельцам.
«Зверинных стихов моих грусть», — говорит Есенин. Да, но есть мгновение, когда зверь возревновавший становится Богом.
Сергей Есенин («Пугачев». Москва: Имажинисты, 1922)
Друг-поэт пишет мне из Москвы о «Пугачеве»: «Там много истинно-поэтического сырья. Но как запоминаешь все эти истинно-поэтические прелести? Их пересказываешь „своими словами", не нарушая прелести текста. Ужасный признак. Стало быть, пересказывает их и он, стало быть, автор не последняя в тексте инстанция...».
Да, это правда. И прекрасная книга Есенина, крупнейшего из современных поэтов, ставит вновь в крайней остроте трагический вопрос: когда же наша поэзия перейдет от добывающей промышленности к обрабатывающей? От первых строк Хлебникова до «Пугачева» — залежи чудного сырья. Где вы, американские инженеры, операторы кино, ловкие газетчики, «железные гости»? Меняется страна, придете ли вы привести в порядок нашу аграрную литературу.
За всем тем — чудесная книга. Конечно, не Пугачев, не эпоха, не театр. Все — один голос. Пугачев — керосиновые лампы и «степная провинция». Но новое доказательство всех есенинских богатств: образы сыплются, как на былых булочных витые кренделя из золоченых рогов изобилия.
Грустная удаль, нежное хулиганство. Повторение слов, выявляющее всю взволнованность готового оборваться голоса. Изумительные задыхания.
Вся эта эпопея — порой ласковое признание:
Тяжко, тяжко моей голове
Ощущать себя чуждым инеем...
Человек в этом мире не бревенчатый дом,
Не всегда перестроишь заново.
Шалость (мудрая).
Нет! Ты не прав, ты не прав, ты не прав,
Я сейчас чувством жизни, как никогда болен.
Мне хотелось бы, как мальчишке, кувыркаться по золоту трав
И сшибать черных галок с крестов голубых колоколен.
Я забываю об истории, о драме, о текстах и об интонациях. Это действительно певческий дар.
Но есть в «Пугачеве», в его хаосе, несделанности, темноте — нечто, еще не бывшее в книгах Есенина. Эта широта дыхания, начало высокого эпоса. Пока только прерывающиеся строки:
О, Азия, Азия! Голубая страна,
Обсыпанная солью, песком и известкой,
Там так медленно по небу едет луна,
Поскрипывая колесами, как киргиз с повозкой...
Перебраться туда, к их кочующим станам,
Чтоб разящими волнами их сверкающих скул
Стать к преддверьям России, как тень Тамерлана.
Здесь впервые преодолевается женственность и «Инонии» и «Исповеди хулигана».
(обе впервые опубликованы в журнале "Новая русская книга", Берлин, 1922, №1)
Все тексты воспоизводятся по книге:
И.Эренбург. Портреты русских поэтов. - СПб: Наука, - 2002.
Слово изначально было тем ковшом, которым из ничего черпают живую воду. С.Есенин
-
Старуш-ка - Профи
- Сообщений: 1432
- Зарегистрирован: 10:25:00, Понедельник 28 Август 2006
Nika » 20:48:34, Среда 07 Март 2007
И.Эренбург
СМЕРТЬ ЕСЕНИНА
Старуш, спасибо!!!
Я вот прочитала и не понравилось мне что-то совсем... Читать скучно, написано языком каким-то дурацким, на мой взгляд.
Да и вообще словоблудие.. Ее любили в грубое время грубые люди, любили за обреченность и за неумелость, любили, как любят иного ребенка, над которым уже сказано «нежилец» или иное короткое и неповторимое слово.
Начинаем отворять ворота есенинщине! "Нежилец" и все такое..
Его любила революция
Да просто обожала!!! А Троцкий боготворил! Слава легко досталась ему.
Чрезвычайно легко, чего уж там - о чем Есенин и поведал нам в "Черном человеке"! Он не дорожил ни домом...
По той причине, что дома у него не было...Он не дорожил ни домом, ни именем, ни людьми
"Оттого и дороги мне люди..."
-
Nika - Супер-Профи
- Сообщений: 4405
- Зарегистрирован: 22:35:52, Вторник 25 Июль 2006
- Откуда: Москва
Taurus » 13:00:38, Четверг 08 Март 2007
Я прочитала с большим интересом. Как тонко подметил Эренбург про то, что в России умеют хоронить. Живым желают смерти, обплевывают, а стоит умереть, как сразу "великий национальный поэт".
"У жизни тяжелые кулаки. Это надо знать и твердо помнить.
А мы, как простачки-дурачки, не только отчаянно воем, когда она сворачивает нам челюсть, но еще и удивляемся."
(А.Мариенгоф)
А мы, как простачки-дурачки, не только отчаянно воем, когда она сворачивает нам челюсть, но еще и удивляемся."
(А.Мариенгоф)
-
Taurus - Супер-Профи
- Сообщений: 2623
- Зарегистрирован: 10:14:11, Четверг 30 Ноябрь 2006
- Откуда: Е-бург
Старуш-ка » 15:27:54, Четверг 08 Март 2007
Несколько раз перечитала эту статью - но так и не смогла "врубиться": что же в ней такого, что не позволило её опубликовать в 1926г?!!
И вот что еще меня постоянно удивляет: начиная с 1986г. "партия и правительство" дозволили сов.гражданам прочитать практически ВСЕ, что было под запретом с клеймом "антисоветчина": от Савинкова и Бердяева - до Солженицына и Шаламова..
Но уже в последнюю очередь, только в 90-м опубликовали совершенно безобидную (ИМХО) статью Эренбурга.
Только в 90-м нам была дозволена пронзительная есенинская "Россияне" (неоконченная?.. - или лишь отрывок чего-то бОльшего, хранящегося в архивных закромах?..)
Может, здесь деле в самой личности Есенина?..
В некоем мистическом, отстраненном НЕ-приятии властью всего, что связано с его именем?..
Извините за сравнение..
Как-то прочитала, что о.Павел (Флоренский) высказывался в том смысле, что имя Божие есть Сам Бог вместе со звуками и буквами этого имени.
Так же и имя ЕСЕНИН - есть сам Поэт!
Порой мне кажется, что кого-то пугает само имя, одно его упоминание..(((((((
И вот что еще меня постоянно удивляет: начиная с 1986г. "партия и правительство" дозволили сов.гражданам прочитать практически ВСЕ, что было под запретом с клеймом "антисоветчина": от Савинкова и Бердяева - до Солженицына и Шаламова..
Но уже в последнюю очередь, только в 90-м опубликовали совершенно безобидную (ИМХО) статью Эренбурга.
Только в 90-м нам была дозволена пронзительная есенинская "Россияне" (неоконченная?.. - или лишь отрывок чего-то бОльшего, хранящегося в архивных закромах?..)
Может, здесь деле в самой личности Есенина?..
В некоем мистическом, отстраненном НЕ-приятии властью всего, что связано с его именем?..
Извините за сравнение..
Как-то прочитала, что о.Павел (Флоренский) высказывался в том смысле, что имя Божие есть Сам Бог вместе со звуками и буквами этого имени.
Так же и имя ЕСЕНИН - есть сам Поэт!
Порой мне кажется, что кого-то пугает само имя, одно его упоминание..(((((((
Слово изначально было тем ковшом, которым из ничего черпают живую воду. С.Есенин
-
Старуш-ка - Профи
- Сообщений: 1432
- Зарегистрирован: 10:25:00, Понедельник 28 Август 2006
perpetum » 19:25:30, Четверг 08 Март 2007
Спасибо за материал. Я большим удовольствием прочитала статью. Во-первых, потому что написано искренне и умно. Во-вторых, потому что нет назойливых повторящихся мыслей, которыми кишат советские статейки, известные нам благодаря трудам Василия.
Примечательно еще то обстоятельство, что Эренбург не сказал слово "самоубийство" ни разу. Декабрьское утро показало всем обыкновеннейшую петлю... Это ничего не значит! Мертвый Поэт призвал к ответу - это тоже не значит самоубийство. Думаю, что Эренбург не мог знать, что там на самом деле произошло, но смотрите...
Мысль ясна. Есенин попал в жернова истории. Его разменяли. Людей приносят в жертву интересам и игре политики, не считая их. Разве это не может служить косвенным свидетельством насильстенного уничтожения?..
Это возражение тем, кто говорит: А за что было убивать Есенина! У него было все хорошо - власти его любили!"Эренбург уверен, что пути государства и Есенина существовали под разными законами.
Отлично сказано!.. Любой такой, как Есенин, был тогда обречен. Он был не такой, чтобы жить в том государстве, которое строилось тогда и с теми подонками, которые строили его.
А ведь это осталось до сих пор?.. Почему?.. Но это, действительно, так...
Разве это не еще одно свидетельство насильственной смерти? Петля неумолимая не тогда, когда затягиваешь ее сам, а когда ее накидывает рука убийцы. И мнрогие чувствовали на себе это!
А вот набор мыслей и формулировок, которые, кроме перечисленных выше, не могли понравиться властям России:
среди прокатных вещей и прокатных душ - ведомство ГПУ, прокатные души!!!
мороз, глухота и традиционный сон статистических миллионов - в стране плохо жить!!!! СТрана стонет, гибнет.
пока фантасты, воля и голод скрипели страницами истории - то есть то, что делает нашу историю. Голод- реальность, на самом деле. ВОля - это власть. А фантасты - это те, которые только и могут выжить при таком строе. Фантасты - это не только историки, прославители пратийной линии, это и те, кто идет в ногу с пришлой армией уродов. Она выдумали, нафантазировали и глупо верят в нечто, противоречащее реальной действительности.
эти исследователи ямба или же ревнители «партлиний»,
замученного условностью жизни, равнодушием людей, звериным климатом любимого Отечества.
И еще... мне почему-то кажется, что статья может быть с купюрами... Вот то, что сейчас есть - это не полный текст. это то, что можно было опубликовать в 90-м г. Я могу, конечно, ошибаться, но вот есть такое ощущение.
Примечательно еще то обстоятельство, что Эренбург не сказал слово "самоубийство" ни разу. Декабрьское утро показало всем обыкновеннейшую петлю... Это ничего не значит! Мертвый Поэт призвал к ответу - это тоже не значит самоубийство. Думаю, что Эренбург не мог знать, что там на самом деле произошло, но смотрите...
Недаром даются такие годы. Их оплачивают цифрами так называемого «народонаселения». Их оплатили и жизнью поэта,
Мысль ясна. Есенин попал в жернова истории. Его разменяли. Людей приносят в жертву интересам и игре политики, не считая их. Разве это не может служить косвенным свидетельством насильстенного уничтожения?..
Его обвинили в «непонимании исторического процесса», как будто тот, кто жил в воскресенье, обязан жить и в понедельник. Не подчинены общим законам жизнь государства и жизнь поэта.
Это возражение тем, кто говорит: А за что было убивать Есенина! У него было все хорошо - власти его любили!"Эренбург уверен, что пути государства и Есенина существовали под разными законами.
Вы помните эти глаза? Здесь трагедия не только эпохи — породы. Возраст человечества диктовал унылую поножовщину и диаграммы отчаянья.
Отлично сказано!.. Любой такой, как Есенин, был тогда обречен. Он был не такой, чтобы жить в том государстве, которое строилось тогда и с теми подонками, которые строили его.
но живых, живых он окружает только улюлюканьем газетных овчарок и безразличием оледеневших, как и тулупы, сердец. Так было искони. Многое переменилось, но не это.
А ведь это осталось до сих пор?.. Почему?.. Но это, действительно, так...
И может быть, не один русский писатель, прочитав короткую газетную заметку, протянул руки к своей шее, как бы ощущая на ней неумолимую петлю?..
Разве это не еще одно свидетельство насильственной смерти? Петля неумолимая не тогда, когда затягиваешь ее сам, а когда ее накидывает рука убийцы. И мнрогие чувствовали на себе это!
А вот набор мыслей и формулировок, которые, кроме перечисленных выше, не могли понравиться властям России:
среди прокатных вещей и прокатных душ - ведомство ГПУ, прокатные души!!!
мороз, глухота и традиционный сон статистических миллионов - в стране плохо жить!!!! СТрана стонет, гибнет.
пока фантасты, воля и голод скрипели страницами истории - то есть то, что делает нашу историю. Голод- реальность, на самом деле. ВОля - это власть. А фантасты - это те, которые только и могут выжить при таком строе. Фантасты - это не только историки, прославители пратийной линии, это и те, кто идет в ногу с пришлой армией уродов. Она выдумали, нафантазировали и глупо верят в нечто, противоречащее реальной действительности.
эти исследователи ямба или же ревнители «партлиний»,
замученного условностью жизни, равнодушием людей, звериным климатом любимого Отечества.
И еще... мне почему-то кажется, что статья может быть с купюрами... Вот то, что сейчас есть - это не полный текст. это то, что можно было опубликовать в 90-м г. Я могу, конечно, ошибаться, но вот есть такое ощущение.
**********************
Удачи!
Удачи!
-
perpetum - Супер-Профи
- Сообщений: 3187
- Зарегистрирован: 00:26:06, Пятница 22 Декабрь 2006
- Откуда: Москва
perpetum » 16:10:10, Понедельник 12 Март 2007
Всеволод вспоминал, как нынче в Москве он видел избиение Есенина: Петровский и Пастернак держали его, бил кто-то третий, в комнату никого не пускали, Воронский посмотрел и махнул рукой: «А, черт с ним!»
Это пишет в своем дневнике Оксенов. Что за избиение такое?.. Пастернак держал!!!! Рождественский врет?
**********************
Удачи!
Удачи!
-
perpetum - Супер-Профи
- Сообщений: 3187
- Зарегистрирован: 00:26:06, Пятница 22 Декабрь 2006
- Откуда: Москва
Margo » 19:33:56, Понедельник 12 Март 2007
Даааа... Пвстернак держал! Так бы им Есенин дался! Нате, бейте меня! Врачь!
И за что били? За красивые глазки? Пастернак же окрестил Есенина Моцартом...
Так бы им Есенин дался! Нате, бейте меня! Врачь!
И за что били? За красивые глазки? Пастернак же окрестил Есенина Моцартом...
Без поэзии чувств и любовный роман - проза ©
-
Margo - Супер-Профи
- Сообщений: 4881
- Зарегистрирован: 14:56:38, Пятница 25 Ноябрь 2005
- Откуда: Рига
Надя » 13:42:00, Вторник 13 Март 2007
Пастернак был человеком, мягко говоря несмелым, с трудом верится, что бы он кого то побить решился, а уж Есенина, драчуна известного , да ещё с боксёрским прошлым, ой сомневаюсь...А вообще личность Пастернака оченно оченно склизская...
-
Надя - Профи
- Сообщений: 1993
- Зарегистрирован: 13:24:10, Среда 17 Январь 2007
- Откуда: Москва
Минчанка » 14:41:41, Вторник 13 Март 2007
perpetum писал(а):Всеволод вспоминал, как нынче в Москве он видел избиение Есенина: Петровский и Пастернак держали его, бил кто-то третий, в комнату никого не пускали, Воронский посмотрел и махнул рукой: «А, черт с ним!»
Это пишет в своем дневнике Оксенов. Что за избиение такое?.. Пастернак держал!!!! Рождественский врет?
Если судить по книге Куняева и фильму Безруковых, Пастернак не только держал, но и сам бил. Помните сцену в фильме, как Пастернак и Есенин выходят из кабака в какую-то арку и там происходит нешуточная драка?
-
Минчанка - Профи
- Сообщений: 1297
- Зарегистрирован: 13:45:59, Четверг 14 Декабрь 2006
- Откуда: Беларусь, г.Минск
Старуш-ка » 16:07:59, Вторник 13 Март 2007
Судя по всему, эта драка (если и была) - то была не единственной. Пастернак сам вспоминал: "Мы с ним (Есениным) ругались, даже дрались, до остервенения, но когда он читал свою лирику или "Пугачева", так только, бывало, ахаешь и подскакиваешь на стуле" (Любимов Н. Несгораемые слова). Ну, а что такое «остервенение» - каждый понимает по-своему.
Слово изначально было тем ковшом, которым из ничего черпают живую воду. С.Есенин
-
Старуш-ка - Профи
- Сообщений: 1432
- Зарегистрирован: 10:25:00, Понедельник 28 Август 2006
Старуш-ка » 12:56:29, Воскресенье 15 Апрель 2007
Подскажите, что из этого было уже на форме, а что стОит выложить:
Константин АЗАДОВСКИЙ. Последняя ночь
Нина ГАРИНА. Воспоминания о С. А. Есенине и Г. Ф. Устинове.
Лола КИНЕЛ. Айседора Дункан и Сергей Есенин. Главы из книги “Под пятью орлами”.
Константин АЗАДОВСКИЙ. Последняя ночь
Нина ГАРИНА. Воспоминания о С. А. Есенине и Г. Ф. Устинове.
Лола КИНЕЛ. Айседора Дункан и Сергей Есенин. Главы из книги “Под пятью орлами”.
Слово изначально было тем ковшом, которым из ничего черпают живую воду. С.Есенин
-
Старуш-ка - Профи
- Сообщений: 1432
- Зарегистрирован: 10:25:00, Понедельник 28 Август 2006
Данита » 20:56:47, Воскресенье 15 Апрель 2007
Старуш-ка писал(а):Подскажите, что из этого было уже на форме, а что стОит выложить:
Константин АЗАДОВСКИЙ. Последняя ночь
Нина ГАРИНА. Воспоминания о С. А. Есенине и Г. Ф. Устинове.
Лола КИНЕЛ. Айседора Дункан и Сергей Есенин. Главы из книги “Под пятью орлами”.
ЛОЛУ КИНЕЛЛ!!!!!!!!! Давайте ее))))))))))))))))
-
Данита - Супер-Профи
- Сообщений: 6400
- Зарегистрирован: 17:14:58, Четверг 02 Март 2006
Кто сейчас на форуме
Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 0