Соня Толстая.

[Nika]

Все равно у Гали брови круче! Это Фрида Кало под нашу Галю косила!

[Нелита]

Да, был фильм "Фрида на фоне Фриды", кажется. Она - ПОСЛЕДНЯЯ ЛЮБОВЬ ТРОЦКОГО!!!
А какие у нее картины - цвета необыкновенные, насыщенные!!! Она была женой Диего Риверы, дочь венгерского еврея и мексиканки...

[Данита]

Да, был фильм "Фрида на фоне Фриды", кажется. Она - ПОСЛЕДНЯЯ ЛЮБОВЬ ТРОЦКОГО!!!

улавливаю связь - бровястая Фрида была любовью Троцкого - то почему бы бровястая Галя Бениславская не могла быть любовью Льва Седова (сына Троцкого)

[Nika]

улавливаю связь - бровястая Фрида была любовью Троцкого - то почему бы бровястая Галя Бениславская не могла быть любовью Льва Седова (сына Троцкого)

Гениально! Отец и сын предпочитали бровястых милых женщин! Вах!

[Данита]

Отъезд С.Есенина в Ленинград.

23 декабря Софья Андреевна сделал последнюю запись в календаре: «В 9 часов ушел. Вернулся в 5 часов дня и уехал».

Решение о поездке в Ленинград С.Есенин считал наилучшим выходом из сложившейся в его жизни кризисной ситуации. Он возлагал на свой переезд большие надежды. Никаких возражений он не принимал. Да и мало кто пытался его переубедить, зная своенравный характер Есенина. Не могли удержать его и близкие родственники.

«23 декабря, зайдя к С.А.Толстой, часов в шесть, слышу звонок, - вспоминал В.Наседкин. - Открываю дверь. Входит Есенин и, не поздоровавшись, идет в комнату. Вещи готовы. Все уложено в чемоданы. Перед выходом Есенин дает мне госиздатовский чек на семьсот пятьдесят рублей – он не успел сегодня заглянуть в банк и едет в Ленинград почти безе денег. Попросил выслать завтра же»

Эту же сцену запомнила и сестра поэта Александра: «23 декабря под вечер мы сидели втроем у Софьи Андреевны: она, Наседкин и я. Часов в семь вечера пришел Сергей с Ильей. Сергей был злой. Ни с кем не здороваясь и не раздеваясь, он сразу же прошел в другую комнату, где были его вещи, и стал торопливо все складывать как попало в чемодан. Уложенные вещи Илья, с помощью извозчиков, вынес из квартиры. Сказав всем сквозь зубы «до свидания», Сергей вышел из квартиры, захлопнув за собой дверь.

Мы с Софьей Андреевной сразу же выбежали на балкон. Был теплый, тихий вечер. Большими хлопьями, лениво кружась, падал пушистый снег. Сквозь него было видно, как у парадного подъезда Илья и два извозчика устанавливали на санки чемоданы. Снизу отчетливо доносились голоса отъезжающих… После того как были размещены на санках чемоданы, Сергей сел на вторые санки. У меня вдруг к горлу подступили спазмы. Не знаю, как теперь мне объяснить тогдашнее мое состояние, но я почему-то вдруг крикнула: - Сергей, прощай!

Подняв голову, он вдруг улыбнулся мне своей светлой, милой улыбкой, помахал рукой, и санки скрылись за углом дома. Мне стало как-то невыносимо тяжело в опустевшей квартире».

Софья Андреевна тяжело переживала отъезд мужа в Ленинград. О её состоянии О.К.Толстая писала подруге: «Вдруг 23-го вечером звонит Соня и говорит: «Он уехал» - «Кто?» - спрашиваю. «Да Сергей». И тут в первый раз она мне откровенно рассказала про него и то, что она пережила за эти дни. Одним словом творилось что-то ужасное. И, наконец, сорвался, захватил все свои сундуки и заявил, что уезжает в Петербург. Так как это было уже в третий раз, что «он уезжал», то никто не придал этому особого значения. При этом был совершенно пьян. (…) И в первый раз в голосе Сони я почувствовала усталость, досаду, оскорбление.

«Надеюсь, что он больше не вернется», - на что Соня сказала: «Тебе легко говорить, а ведь я люблю его».

Я возразила: «Но ведь ты же видишь, что с ним жить невозможно, что это совсем больной человек и даже опасный». Я посоветовала Соне поехать отдохнуть, встряхнуться, ну хотя бы в Ясную Поляну, но она сказала, что если поедет куда, то только в Петербург к своей подруге, но боится, чтоб он не вообразил, что она бегает за ним. Удерживало её ещё полное отсутствие денег, он не оставил ни копейки, да и до этого она задолжала прислуге и за три месяца квартиры (он абсолютно не давал ей денег, кроме как на траты на еду и вино, а получал больше тысячи рублей в месяц).

Дня через (три) два я вернулась домой. Соню я застала страшно мрачной, совершенно безжизненной: она днями лежала на диване, не говоря ни слова, не ела, не пила до позднего вечера, была совершенно апатичной ко всему. Видя её такой, я прямо испугалась и дала телеграмму Александре Львовне (Толстой – С.З.), чтоб она её вытребовала в Ясную Поляну, как бы по делу…»


Смерть и похороны поэта.


Весть о трагической гибели С.Есенина ошеломила Софью Андреевну. Об этом страшном для неё дне рассказала своей подруге О.К.Толстая: «28-го я отсутствовала почти весь день, и когда вернулась вечером домой, то была встречена ужасной вестью: без меня кто-то вызывал меня по телефону, но подошла Соня, и ей сообщили об ужасной смерти Есенина. По счастью, тут находилась одна её хорошая подруга, которая помогла ей пережить первые минуты.

Соня сперва страшно закричала, не хотела верить, стала, как безумная, затем быстро взяла себя в руки и стала собираться в Петербург вместе с одним молодым «поэтом» (В.Ф.Наседкиным – С.З.), только что женившимся на сестре Есенина. (А его сестра (А.А.Есенина – С.З.) и двоюродный брат (Илья Есенин – С.З.) как раз в сочельник уехали к себе в деревню, куда им послали телеграмму). На дорогу ей пришлось опять занять у прислуги. Когда я пришла, они уже уехали…».

Софья Андреевна в Ленинграде принимала непосредственное участие в выполнении необходимых ритуальных обрядов. П.Н.Лукницкий вспоминал о событиях 29-30 декабря 1925 года: «Утром приехала Софья Андреевна Толстая-Есенина на автомобиле с М.Шкапской… - приехали в Госиздат, а затем в Обуховскую (больницу). Шкапская неотлучно была с Софьей Андреевной весь день: они вдвоём хлопотали у тела.

Софья Андреевна получила разрешение взять чистое белье из запечатанной комнаты – из чемодана Есенина. Купила легкие туфли. Омывали, одевали тело… В 5 часов вечера в помещении Союза писателей (Фонтанка, 50) была назначена гражданская панихида. Около 6 часов привезли из Обуховской тело… В течение часа длилось молчание. Никто не произносил речей.

Толпились, ходили тихо… Софья Андреевна стояла со Шкапской у стены - отдельно от всех. Около 7 часов вечера явился скульптор (Золотаревский)… Низенький, коренастый, безволосый мастер в переднике засучил рукава и занялся своим делом. Софья Андреевна со Шкапской сидели в креслах в углу, у печки. Софья Андреевна с виду - спокойная (Шкапская потом говорила, что она - оцепенела). Когда энергичным движением руки мастер бросил на лицо Есенина мягкую, расползающуюся массу гипса, Софья Андреевна заплакала. На несколько секунд, может быть…»

29 декабря 1925 года ленинградцы прощались с поэтом. «На Фонтанке, в помещении Всероссийского Союза писателей, - вспоминал поэт Н.Браун, - в комнате налево от входа стоял гроб с телом Есенина. Собрались писатели: К.Федин, В.Шишков, Б.Лавренев, М.Казаков, Н.Никитин, С.Семенов, И.Садофьев, М.Комиссарова и др. Пришел Николай Клюев. Приехала жена Есенина - С.Толстая. Был директор Госиздата поэт Илья Ионов, который руководил дальнейшей церемонией проводов».

В этот же день С.А.Толстой-Есениной передали письмо от А.Ф.Кони: «Дорогая и многострадальная Софья Андреевна – только сейчас, лежа в постели, больной, я прочитал во вчерашней газете о горе, обрушившемся на Вас в такой трагической форме. Мое сердце, привыкшее в последнее время к вестям о человеческих страданиях, содрогнулось за Вас, такую еще недавно жизнерадостную и счастливую, и я спешу выразить Вам всю глубину моего участия, скорби и боли за Вас.

Не буду говорить Вам слова утешения. «Слова, всегда слова, - говорил подавленный горестью Отелло, - и я не слыхал еще, чтобы растерзанное сердце можно было уврачевать через ухо». Но я хочу сказать Вам, что более, чем когда-нибудь, грущу, что меня нет в Москве, чтобы прийти к Вам и дать Вам излить свою наболевшую душу. Боюсь, что церемонии и словоизвержения, о которых оповещают газеты, еще более растравят раны Вашего сердца, и молю Бога (столь несовременного и забытого теперь) облегчить Вас и послать Вам душевное умиротворение. Когда для Вас настанет снова текущая жизнь – черкните мне словечко о себе, зная, что я нуждаюсь в нем из сердечного, любящего к Вам участия. Простите, что пишу мало. Очень не в порядке сердце».

Софья Андреевна получила телеграмму из Баку от П.И.Чагина: «Гибель Сергея ошеломила невозможно жутко жаль общее мнение хоронить нужно Москве чтобы все подлинные друзья могли отдать последнее прости – Чагин».

П.Лукницкий описал последние часы прощания ленинградцев с Есениным: «Колесница стояла внизу. Стали собираться в путь. Товарный вагон… был уже подан. Поставили гроб в вагон - пустой, тёмный. .. Софья Андреевна и Шкапская вышли из вагона и стали бродить по платформе… Около 11 вечера… поезд был уже подан, и вагон с гробом прицепили к хвосту. В 11.15 поезд отошел»

На перроне Московского вокзала Софья Андреевна попрощалась с друзьями. М.Шкапская передала ей записку: «Приезжайте сюда, если можете, дорогая. С ужасом думаю о той пытке, какую Вы сейчас выносите, и какая ещё начнется, когда и этого его не станет. Если б только помнить, что уходящие живы, и только от нас - от памяти нашей - зависит их сделать живыми навсегда, бессмертными. Может быть иного и нет бессмертия. Вы такая ещё юная, Соня, а уже такая богатая, потому что и скорбь наша тоже богатство. Вы уже это и сами знаете. Пустые балаболки все эти слова. Лучше просто реветь в голос и ничего больше!.»


В специальном вагоне гроб с телом С.Есенина был перевезен в Москву. С покойным поэтом 30 декабря в московский Дом печати пришли прощаться многие любители русской поэзии. «Большая, почему-то скудно освещенная комната, где стоял гроб с телом Есенина, была полна народу, и пробраться вперед стоило труда, писал Д.Н.Семеновский.- Голоса были негромки, дальние углы комнаты тонули в полумраке, только гроб был освещен. Всё время менялся почетный караул.

В глубине комнаты сбились в траурную группу близкие Есенина. Понуро сидела на диване, уронив на опущенное лицо прядь коротких волос, бывшая жена поэта Райх. Кто-то утешал С.А.Толстую. Немного поодаль выделялась среди других своим крестьянским обличием не спускавшая глаз с гроба пожилая женщина – мать Есенина, Татьяна Федоровна».

Этот день О.К.Толстая описала в письме Р.А.Кузнецовой: «Соню я впервые увидела 30-го в Доме печати, куда с вокзала привезли тело. Толпа была невероятная, с 5 часов и всю ночь была очередь, стоявшая на улице, желавших повидать и проститься с ним. По-видимому, его любили, так как очень многие плакали, не только дамы. Не могу сказать, чтоб я шла туда с хорошим чувством. Я слишком страдала и возмущалась за дочь, но главным образом меня возмущали эти его «друзья», проливающие теперь крокодиловы слёзы, а, в сущности, много повинные в его гибели и болезни. Я так и заявила двум-трем из них и решила, что некоторым из них руки не подам. Его мне было жалко, только как погибшего человека, и уже давно погибшего. Но когда я подошла к гробу и взглянула на него, то сердце моё совершенно смягчилось, и я не могла удержать слёз.

У него было чудное лицо (несмотря на то, что какие-то мокрые и прилизанные волосы очень меняли сходство), такое грустное, скорбное и милое, что я вдруг увидела его душу и поняла, что, несмотря на всё, в нём была хорошая, живая душа. Я пошла искать Соню и встретилась с ней в другой комнате. Она бросилась ко мне со словами: «Мамочка, прости ему!» - и обхватила меня. Я могла только плакать, посадила её около себя, она положила свою горемычную голову ко мне на колени, и мы долго так сидели, и я гладила её голову и спину.

Она не рыдала, а как-то замерла. Потом пришел Владимир Георгиевич (Чертков – С.З.) и Антон Григорьевич (слуга Чертковых – С.З.), и Соня очень была тронута этим, обнимала их, хотя и не говорила ничего. Тут при мне была гражданская панихида (артисты Качалов и Книппер из Художественного театра читали его стихи), а рано утром родители его отслужили панихиду. Я пробыла с Соней до 2-х часов ночи, и она осталась там с друзьями на всю ночь. Когда я пришла на другое утро, то народу было опять много. Соня стояла как каменная, ни слезинки, ни вздоха. Кругом рыдали дамы, с некоторыми делались обмороки, тут была и его первая законная жена (были и незаконные) с двумя детьми, которая держала себя крайне демонстративно и театрально – она актриса, жена известного артиста Мейерхольда. Они всё время подносили детей к гробу, девочку заставили читать стихи Пушкина!

Всё это было фальшиво и тяжело. Соня же стояла тихо, скромно, почти незаметная, но когда пришел момент её прощания, то я не смогла смотреть и отвернулась – такая мука и отчаяние были в её взоре, когда она нагнулась к нему и не отрываясь смотрела на его лицо, как бы запечатлевая его черты! И так всю дорогу на кладбище и после похорон – она была как каменная, точно отсутствующая. Но когда я увидела её лицо, когда она уже шла от могилы, то я ужаснулась – такое оно было старое, обтянутое, желтое. Она только попросила никого не подходить, с ней не разговаривать. Села с одной подругой в автомобиль и уехала к ней. С тех пор я видела её только один раз. Она не могла вернуться домой, ей было слишком тяжело, тяжело было видеть и близких».

Чаще Софья Андреевна в эти трудные для нее дни находила приют в доме И.М.Касаткина. «Все эти недели я живу как с перешибленным хребтом, так потрясло случившееся,- писал 16 января 1926 года И.М.Касаткин И.Е.Вольнову. - И каждый день, как во сне, мы тут травим и травим свои раны воспоминаниями о Сергее бесконечными. Софья Андреевна, жена его, все время ночует у нас, боясь еще идти на свою квартиру, - и мы проговариваем ночи напролет… (…)

Смерть его огромно всколыхнула тут весь народ. На бесконечные траурные вечера его памяти народ валит в таком количестве, что милиция не справляется: крик, рев, давка…через день устраивает вечер Художественный театр, выступит Луначарский. В этом массовом движении публики вокруг гибели Сергея я вижу не только любовь к его поэзии, - нет, тут, мне кажется, невидимо скрещиваются некие шпаги… Да, мы просчитались в Сергее!»

[Margo]

улавливаю связь - бровястая Фрида была любовью Троцкого - то почему бы бровястая Галя Бениславская не могла быть любовью Льва Седова (сына Троцкого)

Гениально! Отец и сын предпочитали бровястых милых женщин! Вах!

ПСЦ... и это складывается в одну мозайку!!!

[Нелита]

Софья Андреевна, жена его, все время ночует у нас, боясь еще идти на свою квартиру, - и мы проговариваем ночи напролет…

Получается, что она не от чекистов пряталась, а просто ей тяжело было оставаться одной в квартире, надо было с кем-то разговаривать, чтобы отвлечься...

[АЙСЕДОРА]

улавливаю связь - бровястая Фрида была любовью Троцкого - то почему бы бровястая Галя Бениславская не могла быть любовью Льва Седова (сына Троцкого)

Гениально! Отец и сын предпочитали бровястых милых женщин! Вах!

Яблоко от яблони недалеко падает. Генетика-великая наука, объясняющая поведение многих людей, исходя из сведений об их родителях.
Я вот читала, что мать Галины была психически нездоровой, и эта болезнь перешла по наследству Бениславской.

[Nika]

Я вот читала, что мать Галины была психически нездоровой, и эта болезнь перешла по наследству Бениславской.

Да, это точно! Психические заболевания передаются.

Кстати, кстати! К вопросу о якобы шизофрении Есенина - если бы он был болен, то логично предположить, что кому-то из его четверых детей это передалось бы так или иначе. Но отнюдь! Дети здоровы!

[Taurus]

Я читала опубликованные дневники дочери Льва Толстого, Татьяны Толстой-Сухотиной, у которой был сын (что-то я нигде не встречала step-son) Сергей Сухотин. Возможно ли, что это тот же Сухотин, который принимал участие в убийстве Распутина?

В убийстве Распутина участвовал бывший муж Сони Толстой-Есениной Сухотин, если он к тому же является и сыном Татьяны Толстой-Сухотиной, то тогда он и есть))))))))))))

[Nika]

Что-то я не врубаюсь до сих пор. Ну ладно, будет время, буду разбираться.

[Данита]

Вокруг наследства Есенина/


В 1926 году Софья Андреевна стала работать в Литературном музее Союза писателей. Ее квартиру в Померанцевом переулке посещают поэты, артисты, художники, которые любили Есенина и высоко ценили его поэзию.

После смерти Сергея Есенина недоброжелателями стали распространяться сплетни о взаимоотношениях Софьи Андреевны с покойным мужем, о якобы уже давно состоявшемся её разводе с Есениным. Для неё было полной неожиданностью известие о том, что Сергей Есенин оставил не ей, а своей сестре Кате доверенность на ведение всех его дел и на литературное наследство. Она не стала спорить с Екатериной Александровной Есениной, но предложила рассмотреть вопрос о создании фонда имени Есенина на базе доходов с изданий поэта. Сама С.А.Толстая-Есенина отказалась от пожизненной пенсии, предоставив её всю старикам-родителям и младшей сестре покойного мужа.

Много сил и стараний приложила С.А.Толстая по сбору, систематизации и изданию литературного наследия С.А.Есенина. 11 января 1926 года она писала подругам М.Шкапской и И.Карнауховой в Ленинград: «Теперь у меня к вам обеим большая, очень большая просьба, Пожалуйста, соберите для меня в СПб всё относящееся к Сергею: фотографии, рисунки, печатное (из газет и журналов, задним числом). Вы меня простите, что я вас так прошу. Мне очень неловко. Но на Вашу помощь я больше всего надеюсь. А мне всё дорого. Деньги или вышлю, или привезу». Она нашла поддержку в литературном мире. В марте 1926 года Софья Андреевна принимает участие в открытии при Доме Герцена «Есенинского уголка», который в дальнейшем получил официальное название «Музей жизни и творчества Есенина при Литературном музее Всероссийского Союза писателей», где она стала сотрудником и главным хранителем. После закрытия этого музея в 1929 году С.А.Толстая-Есенина была назначена пожизненной хранительницей есенинских материалов.

Софья Андреевна участвует в подготовке выставки к первой годовщине со дня смерти С.Есенина. Постоянно ищет новые материалы. Она узнала, что в Ленинграде имеется портрет поэта, сделанный художником в морге. Пишет М.Шкапской: «Вы мне говорили, что знаете того художника, который писал Сергея в мертвецкой. Я до сих пор не могла добиться ничего, кроме его фамилии (Мансуров!?). Этот портрет ужасно меня мучает. Но это ведь никого не касается, кроме меня. Но через месяц в Союзе Писателей открывается Есенинская выставка, и мне очень хотелось бы, чтобы этот портрет был на выставке. Это дело общее»

Пришлось обратиться за помощью к литературоведу П.Н.Медведеву, который побеседовал с художником, но не уговорил его передать безвозмездно портрет в Музей Есенина. «Мансуров соглашается прислать портрет Сергея Александровича только при приобретении его Музеем, - писал П.Медведев Софье Андреевне 23 декабря 1926 года. – Полагаю, что столь безапелляционная постановка вопроса объясняется крайней нуждой Мансурова. Его нужно понять и простить. Я предложил ему войти в непосредственные переговоры с Вами, что он, вероятно, уже и сделал». Открытие выставки состоялось 27 декабря 1926 года, но на ней портрета работы Мансурова не было. Только в 1928 году картина была приобретена Музеем Есенина, о чем свидетельствует расписка художника: «Получено мною от Музея Есенина при Всероссийском Союзе Писателей полтораста (150 р.) рублей за этюд с Есенина, сделанный мною в покойницкой Обуховской больницы утром на второй день после его смерти, утром, до вскрытия».

Летом 1926 года Софья Андреевна по приглашению друзей выезжает на отдых в Крым. 4 июля 1926 года пишет в Ленинград А.Ф.Кони: «…Вы спрашиваете обо мне. Я поехала в Крым по настоянию моей матери и по усиленному приглашению моих друзей Волошиных. В Москве я измучилась и издергалась до последней крайности. Здесь рада избавлению от города, шума, дрязг. Но что такое отдых, я, кажется, больше не знаю. Не могу уйти от себя нигде и никогда. И здесь, среди чудесной, всегда мной любимой природы, это еще тяжелее. Очень страшно ощущать себя совершенно бесчувственной. Вся окружающая меня красота – их карточные декорации. И в первый раз в жизни я смотрю, но … не вижу. Только глазами. Какое-то огромное внутреннее онемение. Здесь много людей, очень, очень милых. Ко мне относятся, как нельзя лучше. Но меня это только утомляет и раздражает. А когда я остаюсь одна, боюсь сойти с ума от своих мыслей.

Вот Вам, Анатолий Федорович, моя маленькая исповедь. Простите, если ненужно обременяю Вас ею. Но Вы спросили меня, и я не смогла и я не смогла не ответить Вам совершенно откровенно. Я еще очень сильная и владею собой. А с осени я надеюсь с головой уйти в работу, связанную с памятью мужа. К декабрю, к годовщине его смерти, мы хотим выпустить сборник воспоминаний и статей о нем. Я сейчас, путем переписки стараюсь собрать материалы и за этим же приеду осенью в Ленинград. До сентября я пробуду здесь…». Душевного покоя в Крыму Софья Андреевна не находила. Об этом можно судить по её письму близкой подруге Е.Н.Николаевой: «О себе вот что: мне плохо, плохо. На пляже почти не могу лежать — сердце колотится, от купанья не сплю, от плаванья задыхаюсь, ветры издергали. Противопоказания: уже совсем черная, купаюсь три раза в день, улыбаюсь.

Сопоставь то и другое и выведи — стоило мне ехать в Коктебель? Ох, как я была права, когда не хотела ехать сюда. Людей — до черта! Все чужое и все ненужное и далекое. Я живу с Марусей, в ее комнате, проходной. Никогда я не могу за 10 минут вперед сказать, что я одна. Приходят, проходят... Хочется голову себе разбить. А уезжать некуда. Нет денег, мать в Судаке. Вернусь вдрызг разбитой. Одна надежда на... но это потом! Имейте терпенье. Как всегда, здесь — компания Габричевских, Шервинских и ихний огромный штат. И кроме — несколько пар, несколько одиноких и много, много женщин. Я со всеми хороша, определенно ни с кем. Женщин беру без промаха. С мужчинами разговариваю только с сильно женатыми. А то один уж стал мне голову на плечо класть при лунном свете — ну их к... Из женщин каждая думает, что она мой лучший друг, и каждая к каждой ревнует. А я их сражаю рассказом о своем настоящем друге — Жене Николаевой. Сегодня у меня кончился крупный флирт. Одна стерва, лезбиянка чистой воды, влюбилась, и извела она меня, сучья дочь! Всё совсем по-мужски, и ухаживанье, и разговоры, и такие взгляды! Я не знала, куда деваться, краснела и терялась. А сегодня она спросила а toute lettre — да или нет. И я сказала, что, конечно, нет и никогда. Обещала отстать. Вот г... собачье!».

Возвратившись в Москву, С.Толстая-Есенина была втянута в судебный процесс о разделе гонорара между наследниками за издаваемые произведения С.Есенина. Суд должен был определить юридические права всех претендентов на наследство поэта. Нередко судебные процессы сопровождались столкновениями и спорами между истцами. Тягостная история с дележом есенинского наследства продолжалась более двух лет после смерти поэта. Ф. А. Волькенштейн, хороший знакомый Толстых, писал Е. К. Николаевой 15 июля 1926 года: “Соня — бедняжка. Ее дело получило оборот безнадежный и скандальный:

Мейерхольдиха и все мужички, “всем миром” прибывшие из деревни в суд, оспаривают действительность брака Есенина с Соней: он зарегистрировался с Соней, не расторгнув брака с Дунканшей!!! Так поэты устраивают благополучие своих близких! Ненавижу гениев и их великолепное презрение к земным мелочам и прозе! Кроме того, вся эта ватага требует, чтобы с Сони сняли фамилию “Есенина”. Этим мужичкам и еврейке Мейерхольдине невместно именоваться одинаково с внучкой Льва Толстого!!! Ох! Зубы сломаю, так скриплю зубами! А из Петербурга приехала еще одна жена усопшего гения и привезла еще одного сына. Пока не пишите Соне. Я составил Шапире осторожное письмо, чтобы не губить Соне отдыха. Дело отложено до 1-го сентября.”

Под “мужичками из деревни” подразумевались родители Есенина, “еще одна жена” — это Надежда Давыдовна Вольпин, а Шапиро, по-видимому, адвокат, защищавший права С. А. Толстой. Позднее Александра Есенина вспоминала: “Позорная тяжба за наследство длилась два с лишним года, и лишь после многих судебных разбирательств отец был установлен в правах наследования. (Суд все же учел, что в пятьдесят два года Александр Никитич “фактически был инвалидом и несколько лет жил на иждивении сына”.) Родители, перепуганные захватническими действиями Райх, боялись, что она может забрать у них все, что принадлежало Сергею. Но так как, кроме книг, у них почти ничего не было, они спрятали эти книги в подполье в амбаре. Весной это подполье залило водой, и книги все попортились”.

Софья Андреевна отстояла свои законные права. Она писала А.Ф.Кони 23 октября 1926 года: «… Я не писала, потому что очень была выбита из колеи – мой суд (кассационный еще продолжается), ремонт квартиры и болезнь…». Через месяц 22 ноября 1926 года сообщала в Ленинград: «…Я уже совершенно поправилась и выхожу, хотя чувствую себя не очень хорошо. И у меня много душевных неприятностей из-за процессов в связи с наследством моего мужа. Все это сложно и мучительно, и мне очень хотелось бы повидаться с Вами и все это рассказать и посоветоваться…».

С.Толстая-Есенина добилась отмены решения народного суда Кропоткинского участка Хамовнического района города Москвы о назначении З.Н.Мейерхольд-Райх «ответственной хранительницей имущества, оставшегося после умершего 28 декабря 1925 года Есенина Сергея Александровича». Софье Андреевне пришлось доказывать свои права законной жены. После нескольких судебных заседаний было принято постановление: «Все домашние вещи, оставшиеся в г. Москве, передать гражданке Софье Есениной, а находящиеся в Ленинграде передать детям – Татьяне и Константину».


Судебное разбирательство началось летом 1926 года, когда З.Н.Райх попыталась доказать незаконность регистрации брака С.Есенина и С.Толстой в связи с тем, что С.Есенин не был разведен официально с Айседорой Дункан и попадал под статью о двоеженстве. З.Н.Райх выступала не только против С.А.Толстой, но и против других «гражданских жен» Есенина, претендующих на законное право наследования, в частности, против Надежды Давыдовны Вольпин, у которой родился от Есенина сын Александр. Н Д..Вольпин писала 16 июля 1926 года С.А.Толстой: «Я вчера присутствовала на суде лично… (…)

Среди любопытных (их, к счастью, было немного) оказалась одна девица, т.е. ныне дама, из нашей гимназии, и она долго расспрашивала меня по-английски о присутствующих. Мне было неловко, и я втайне надеялась, что мать Есенина приняла английский за еврейский, что, может быть, несколько оправдало бы мою невольную бестактность. Всё равно, я для неё не мать её внука, а «какая-то жидовка», посягающая на часть её наследства. Адвокат Зинаиды Николаевны и Изрядновой беседовал с папа-Есениным, подготовляя, вероятно, и для того пилюлю вроде той, что преподнесли они нам. Когда выяснилось, что против нас имеется отвод, так как Райх начала дело о «двоежонстве» Есенина (глупая мещанка! – и я в тот же день узнала, что она член компартии! Забавно!).

Наседкин соболезновал нам, жалел о вашем отсутствии. Катя же откровенно радовалась обороту дела, и у меня крепла уверенность, что она сыграла известную роль в этом подвохе, хотя и уверяла меня, что это на самом деле «совсем недавно обсуждалось». А мне было и смешно и тошно. Я почти не сомневаюсь, что для Зинаиды Николаевны здесь дело не в том, получить ли 2/9 или 2/8 , а в том, чтобы вам «насолить» и доказать, что вы «ненастоящая жена». (…) Не падайте духом, милая Софья Андреевна, - в этом есть для вас и хорошая сторона, так как «обществу» позиция З.Н. должна показаться смешной и не слишком благородной»

В 1928 году З.Н.Райх подала апелляцию в Верховный Суд республики, но и здесь С.А.Толстая отстояла свои права. «Я выиграла, но лето она мне испортила,» - писала Софья Андреевна М.Шкапской 15 августа 1928 года.

Душевное состояние дочери описала О.К.Толстая Волошиным 3 января 1927 года: «Конечно, на настроение Сони много влияло и это возмутительное дело, поднятое против неё в суде - о непризнании её брака. В первой инстанции она выиграла, тогда та сторона подала дальше. Губсуд вернул дело на пересмотр в нарсуд, который на этот раз вынес решение, неблагоприятное для Сони. Тогда Соня апеллировала в губсуд, который 23-го декабря отменил решение нарсуда. Не знаю, что будет теперь делать противная сторона. (…) Всё это отвратительно, возмутительно и мучительно тяжело. Соня никогда об этом со мной не говорит. Но благоприятный исход ей нужен потому, что без этого она не сможет принимать участие в издании, редактировании и т.п. сочинений Есенина, а это ей, по-видимому, страшно дорого».

[Margo]

Я читала опубликованные дневники дочери Льва Толстого, Татьяны Толстой-Сухотиной, у которой был сын (что-то я нигде не встречала step-son) Сергей Сухотин. Возможно ли, что это тот же Сухотин, который принимал участие в убийстве Распутина?

В убийстве Распутина участвовал бывший муж Сони Толстой-Есениной Сухотин, если он к тому же является и сыном Татьяны Толстой-Сухотиной, то тогда он и есть))))))))))))

Я никак не пойму, что Толстые сами между собой женились??? Соня ведь прямая внучка Толстого Льва, а Сергей Сухотин тоже родич Толстых получается??? какой бред! Не мудрено, что их с Соней ребенок умер в младенчестве

[Катерина]

Какой ужас...это же кровосмешение получается...фии...

[Старуш-ка]

Вот очень известное письмо, написанное Есениным отцу из Мардакян 20 августа 1925 г.
"Милый отец! Пишу тебе очень сжато.
Первое то, что я женат. Второе то, что с Катькой я в ссоре. Я все понял. Мать ездила в Москву вовсе не ко мне, а к своему сыну. Теперь я понял, куда ушли эти злосчастные 3000 руб.
Я все узнал от прислуги. Когда мать приезжала, он приходил ко мне на квартиру, и они уходили с ним чай пить. Передай ей, чтоб больше ее нога в Москве не была.
Деньги тебе задержались не по моей вине. Катька обманула Соню и меня. Она получила деньги и сказала, что послала их. Потом Илюша выяснил. Пусть она идет к черту хоть в шоколадницы.
Ведь при всех возможностях никуда не попала и научилась только благодаря Т. Ф. выжимать <из> меня. Беспокоюсь только о Шуре. Из нее что-нибудь выйдет. Дяде Федору скажи, что о Сашке похлопочу. Дайте отдохнуть.
В сентябре приеду, все устрою. Только, конечно, не на рабфак. Там коммунисты и комсомол. Поэтому не попал и Илюшка.
Илюшка — настоящий благородный брат. Думаю, что он заменит мне потерянную сестру.
Твой сын Сергей».

Его цитируют многие исследователи - тем самым очерняя отношения поэта с родственниками.
А, между прочим, письмо Есениным отправлено НЕ БЫЛО! И стало достоянием гласности благодаря тому, что Маквэй опубликовал.. копию!!!

Вот как комментирует это письмо Н.Есенина:
"Ссора с сестрой Екатериной произошла, как видно, из-за внебрачного сына Татьяны Федоровны А. И. Разгуляева. Моя мама все прекрасно понимала и, видимо, сочувствовала матери, поэтому иногда и совершала поступки, которые шли вразрез интересам семьи Есениных.
Это прежде всего касалось финансовых вопросов.
Но тут надо отметить, что злые слова, сказанные вадрес моей мамы Сергеем Александровичем, это минутное раздражение, это минуты его плохого настроения. Ведь письмо это им так и не было отправлено отцу, а к сестре он как относился хорошо, так и не изменил своего отношения и позже.
Вернувшись с Кавказа, он 10 сентября пишет доверенность на имя Е. А. Есениной на получение денег, а 17 октября — доверенность на заключение издательских договоров. Тем самым, как и раньше, считая ее своим секретарем.
Об отношении Сергея Александровича к сводному брату я уже писала: он его признавал, но его наглость, постоянное требование денег то у матери, то у самого Есенина (у меня сохранилось его письмо к Есенину, где Разгуляев последний, по его словам, раз просит денег на дом и на корову) просто раздражала его.

В письме Есенина к отцу мы читаем, что моя мама после окончания школы в 1925 году «никуда не попала» учиться. Это не совсем так. Она поступала на биологический факультет Московского университета, но не прошла по конкурсу и была зачислена вольным слушателем с условием перевода ее в студенты после первой (зимней) сессии, если она успешно сдаст все экзамены.
Но брата это огорчило.."

Вот так написал сгоряча, а потом поразмысл здраво - и не отправил.

Что же делает Толстая?.. Она снимает копию с письма, по возвращении в Москву оригинал вручает Кате, а после смерти Есенина просит Наседкина сохранившуюся копию заверить.
О чем свидетельствуют приписка на копии ниже текста письма рукой Сони: «Оригинал не был послан. Письмо было написано в Мардакянах (Баку). Оригинал я отдала Кате Есениной для передачи отцу. С. Есенина». Тут же и другая приписка: «Верность копии заверяю. Василий Наседкин. 5.I—26 г».

На мой взгляд, поступок со стороны Сони совершенно свинский!... Даже если не вдаваться в детали, что безутешная вдова спустя всего неделю после гибели мужа озадачивается тем, чтоб узаконить имеющийся у неё "компромат" на Есениных!!!

Н.Есенина вообще высказывет далеко идущие подозрения: "Но зачем понадобилось С. А. Толстой-Есениной снимать копию с чужого ггисьма? Это непорядочно! Она же дворянка и прекрасно знала правила этикета. Возможно, она знала что-то нехорошее о будущем С. А. Есенина. А чтобы не было никаких подозрений, дала заверить копию письма В. Ф. Наседкину, но уже после смерти С. А. Есенина.
Почему она это сделала? Ответа нет!
Я думаю, что здесь есть какая-то тайна..."