Статьи

[Juliette]

СПАСИБО тебе наше золотко!!!

+1
Спасибо!!!!!!!!!!!!!!

[Taurus]

Тут нашла статью о ресторанных похождениях русских писателей. Про С.А. написано следующее:

С.А. Есенин неоднократно, общаясь с Бахусом, игнорировал приглашения: "предержащих". Еще в июле 1916 года выступив с чтением стихов в .царскосельском лазарете в присутствии императрицы и великих княжон, сей "алконост", будучи затем приглашенным в ставку государя (Могилев), по пути так "нагрузился", что не помнил себя и пути своего, позабыл про свой военно-санитарный поезд, a обрел адекватность только две недели спустя в Смоленске, в разношерстной непросыхающей компании полузнакомых людей.
После воцарения "Руси советской" Сергей Александрович не обходил вниманием ни один столичный ресторан. Как-то раз, накачавшись беленькой и пивом в "Метрополе" и устроив по обыкновению дебош, "золотая флейта революции". весьма резко отверг предложение сесть в наркомвоенморовский автомобиль и поехать к председателю РВС Л. Троцкому, мнившему себя, кроме всего прочего, крупнейшим литературоведом (Троцкий, кстати, был чуть ли не единственным из "вождей", одобрительно отзывавшимся о творчестве Есенина, остальные же все больше вторили яростным выпадам Н. Бухарина). Отношения с властями продолжали осложняться, благо Айседора увезла "последнего поэта деревни" за рубежи отчизны. Там Есенин с новой силой принялся за старое. В берлинских ресторанах он шокировал своими выходками собратьев по поэтическому ремеслу В. Ходасевича, Г. Адамовича, И. Одоевцеву. При этом, как подметил Ходасевич, Сергей Александрович даже в густом угаре не терял трезвой крестьянской сметки: круша мебель и разбивая вдребезги тарелки, он незаметно выбирал посуду попроще, подешевле.
Возвратясь к родным пенатам, поэт не изменил своим творческим принципам. Все чаще вспоминал Есенин родное село, но на беду свою облюбовал ресторан Казанского вокзала, и поездки на родину чаще всего срывались именно при прохождении через эту "полосу препятствий". Катаев вспоминает, как, привезя впервые в Москву из Одессы Э. Багрицкого, отправился с ним гулять по Тверской. Неподалеку от памятника Пушкину друзья случайно "напоролись" на слегка подгулявшего Есенина. После непродолжительного разговора повеселевший "сирин" настоятельно предложил всей компании немедленно ехать в Константиново ("на билеты наскребем, а от Рязани меня любая сволочь на телеге до родного села довезет"). Одесситы поняли, что отказываться бесполезно, и предложение приняли. На вокзале выяснилось, что поезда ждать долго, и ноги, естественно, сами понесли цвет советской поэзии и прозы прямиком в ресторан. Приняли пивка, деньги кончились моментально, а душа требовала продолжения, да и до поезда времени оставалось еще много. Выход нашел будущий автор "Смерти пионерки", заявивший, что он болен астмой, в пути его может прихватить приступ, так что лучше всего пропить его билет, а Катаев с Есениным и вдвоем отлично доберутся. Сказано - сделано. Увы, новая порция "жидкого хлеба" также растаяла в одно мгновение. Теперь наступил черед Валентина Петровича совершить поступок. Будучи здоровее буйвола, он тем не менее нашел убедительные причины, по которым вынужден остаться в первопрестольной, и его билет постигла та же участь. Разумеется, перспектива ехать одному нисколько не улыбалась всемирно известному поэту, и он вскоре последовал •примеру собратьев по литературному цеху. А потом был великий поход по кабакам вечерней Москвы и домам знакомых, подробности которого, увы, не сохранились, по понятным причинам, в памяти его участников...

http://www.guidegourmet.ru/article18.html

[Данита]

сей "алконост", будучи затем приглашенным в ставку государя (Могилев), по пути так "нагрузился", что не помнил себя и пути своего, позабыл про свой военно-санитарный поезд, a обрел адекватность только две недели спустя в Смоленске, в разношерстной непросыхающей компании полузнакомых людей.

Эт откуда? что-то я не припомню из прочтения многочисленных биографий поэта!!! а вы?????????????

а про алконоста - сам алконост - сказала бы я автору написавшему ЭТО)))

Как-то раз, накачавшись беленькой и пивом в "Метрополе" и устроив по обыкновению дебош, "золотая флейта революции". весьма резко отверг предложение сесть в наркомвоенморовский автомобиль и поехать к председателю РВС Л. Троцкому

Бум-бум!!! и почему ни одна паршивая овца из воспоминателей НЕ ВСПОМНИЛА ЭТО???????

благо Айседора увезла "последнего поэта деревни" за рубежи отчизны. Там Есенин с новой силой принялся за старое. В берлинских ресторанах он шокировал своими выходками собратьев по поэтическому ремеслу В. Ходасевича, Г. Адамовича, И. Одоевцеву. При этом, как подметил Ходасевич, Сергей Александрович даже в густом угаре не терял трезвой крестьянской сметки: круша мебель и разбивая вдребезги тарелки, он незаметно выбирал посуду попроще, подешевле.

вот ешки-матрешки))) я в упор НЕ пойму, что тАКОГО он делал за границей? вел себя как настоящий русский)))) а что???


Taurus!! СПАСИБО огромное!!!

[Надя]

и насколько я помню, Одоевцеа шокирована не была!

[Taurus]

На здоровье, Наташа))))

Вообще не понятно, зачем пьяного Есенина необходимо было везти сию минуту к Троцкому. Другого времени не было что ли...

А вот как описывают скандал Есенина в Берлине Е. Шкляр

в 1922 году мне довелось в Берлине слушать чтение Сергея Есенина, быть на том знаменит[ом] скандальном вечере, где Есенин и Кусиков впервые выступали перед берлинской эмигрантской и советской публикой в своем репертуаре "со словами". "Слова" были настолько особенные, что ни одна типография не могла бы их напечатать, а кроме того, часть публики, в частности, дамы, сконфуженные и близкие к обмороку, должны были спешно эвакуироваться из зала.
Когда раздались крики: "подлецы, негодяи!" и тому подобные лестные эпитеты, Есенин встал в позу, приложил ко рту два пальца и пронзительно свистнул на весь зал.

И Г. Алексеев

кто-то в прорвавшемся азарте крикнул: "Интернационал", -- пять хриплых голосов неверно ухватили напев, и тогда свистки рванулись… […] И вот я видел, как Есенин победил.
- Не понимаю, - сказал он громко, - чего они свистят… Вся Россия такая. А нас…
Он вскочил на стул.
- Не застращаете! Сам умею свистеть в четыре пальца…
И толпа подалась, еще захлопали, у вешалки столпились недовольные, но Есенин уже успокоился…

Поматерился, посвистел - а уже скандал.....

[Juliette]

...Поматерился, посвистел - а уже скандал.....

Вот-вот....

[Margo]

Врет все статья. Какие вожди вторили заметкам Бухарина, если он их написал только после смерти Есенина? Короче, бред

[perpetum]

А статья называется "Три вечера из жизни Есенина" ??? Ну, описали пару случаев, и что дальше?.. Даже никакой тенденции не выведено. Я могу подумать, что все факты пьянства оказались в статье, и их можно посчитать по пальцам одной руки.

Один раз в юности - в поезде напился, второй заграницей, третий с Валей Катаевым. Что это доказывает?..

Либо автор больше фактов не знал?.. А если он так мало знает, то нашел бы своим рукам более достойное применение, чем печатание всяких глупостей.

Видимо, основное мастерство автора сосредоточилось на подыскивании эпитетов и определений, которые могли бы заменить словосочетание "поэт Есенин". И сирин, и золотая флейта, и последний поэт. Просто все богатство красок. Я почти забыла о ком рассказ, так редко фамилия употребляется...

Изголяются придурки...

[Света]

Данита:Светуль, скань все, что мало- мальски требует внимание))))

Да все они, конечно, внимания не заслуживают, ни одного доброго слова никто не сказал, даже Л. Леонов, тот самый юноша, что с Есениным фотографировался
Вот еще просмотрела Луначарского решила частично выложить его речь, заметила, что на протяжении всей речи, никто и не пикнул, не то что на других выступлениях, только в положенный момент все засмеялись и конечно же в конце (Продолжительные аплодисменты)

А.В.Луначарский

Обыкновенно когда подходят к Есенину, к его поэзии, прежде всего стараются установить, что он сам хулиганил, сам пессимист, сам упадочник. Это до некоторой степени верно, но только до некоторой степени. Это односторонняя и для нас мало выгодная позиция. Мы этим замалчиваем кое-что из того, что нам нужно для борьбы с есенинщиной, ибо, по-моему, одним из самых крупных борцов против есенинщины должен явиться сам Есенин. Этот тот человек, который совершил акт большого мужества в борьбе с хулиганством. Вот эту сторону мне и хочется раскрыть: попутно я хотел бы сказать несколько слов о Есенине вообще.

Есенин был человеком с очень нежной душой, чрезвычайно подвижной, очень легко откликающейся на всякие прикосновения внешней среды, и, как это у художников и должно быть, кроме этой необыкновенной нежности и впечатлительности душевной, он имел талант чрезвычайно точно и свежо, по-своему, эти свои, столь быстро возникавшие и изменявшиеся настроения передавать.

Явился он из деревни. Неточна версия, что он чистый деревенский самородок; он окончил учительский семинарий. Это был мужичкий интеллигент, полукулацкого происхождения. Он сам говорит, что больше других на него, на деревенской почве, влияние имел религиозный, кулаковатый дед.

Такое было время, что и у мужичка готовы были «искать правды», и мистицизмом увлекались, и за новинками гонялись. Понятно, что на Есенина обратили внимание: «Вы слышали Есенина? Вы, душечка, еще не слышали Есенина? Послушайте, очень интересно».

Но нужно было выйти из этого узкого поэтического круга, погрязшей в прошлом деревни (мы знаем, конечно, и другую нашу деревню), перебросить мост к городу, к революционному городу; а это Есенину ни в какой степени не удалось. Осознать внутреннюю сущность пролетарской революции он мог только путем чрезвычайно усиленной работы над собой и над всем общественным материалом, его окружающим.
Вначале он не только этого не сделал, но даже и не стремился к этому, тем более, что город его захлестнул мутной кабацкой волной. «Ты поэт—и мы поэты, ты должен быть среди нас, ты будешь одним из первых, а, может быть, и первым»—так заманивала его городская «кабацкая Русь». Нарядили его в цилиндр. Он даже в деревню писал: я теперь высокий поэт, и даже в цилиндре хожу. Его стали (Пропитывать всеми отвратительнейшими пороками, отвратительнепшим ядом городских отбросов. Есенин, сделавшись городским, обласканный городом, стремился доказать, что «мы тоже не в лапоть сморкаемся, мы всем вам, шершеневичам, покажем, что значит смышленый крестьянский поэт». И Есенин, как широкая натура, пошел во всю. Кабацкие людишки гибнут неизбежно, но иногда они умеют рассчитывать свою дозу кокаинчика на долгий срок, на очень долгий срок жизни. А этот не рассчитывал никак. Всех перепить, всех перестихотворить, всех перехулиганить! И т.к. он был талантлив, то штуки свои показывал очень мастерски, делал всякие кульбиты и сальтомортале ради того чтобы всех перепить и перепеть.


В этом было много не только бессодержательного, не порой и просто оскорбительного. Есенин, взапуски с другими, стал замазывать нечистотами лицо своей музы. Я так именно и писал в моем открытом письме к имажинистам, заявляя, что отказываюсь от всякого отношения к ним: вы воображаете, что, нарумянив вашу музу нечистотами, делаете подвиг, а я думаю, что вы устраиваете надругательство над собственной своей душой.

Есенин стал ощущать, что у него не только трясутся руки, болит голова, не только чувствовал, что он стареет и что не только все ему надоело, перестало доставлять радость, но что меркнет и его талант, меркнет, как потухающая лампа, в которой нет керосина. И тогда он испугался и — взмолился к окружающим. Он бывал у многих наших товарищей, он был и у меня. Он просил, чтобы его выручили, потому что он, как герой знаменитой английской повести, сначала по собственной своей воле, вполне свободно пустил в себя эту обезьяну гульни и разврата, а потом оказался в ее лапах. Как сейчас вижу перед собой Есенина с его прекрасным лицом, с испуганными синими глазами, которое как будто говорит: вот сейчас возьмет меня опять, ужо сосет под ложечкой, совершается то преображение, которое описывается в английской повести, как нашествие духа, которого сначала призывали нарочно, но который потом стал приходить сам, приходить и искажать это прекрасное лицо в морду гориллы, искривлять все тело; и дух этот гонит к тому, чтобы опять как-то спастись от неверия в себя там же, откуда ушел, где губил себя в эти годы, которые уже разложили сердце и из'ели мозг.
В это время Есенин выкидывал разные хулиганские поступки.

Незадолго до своей смерти он пришел ко мне, рассказал, как он обругал в пьяном виде курьера Наркоминдела и говорил - «что поделаешь, знаю, что он милый человек, Я считаю, что я сам не плохой человек, но когда я пьян, я ничего не понимаю, я не помню, что говорил. А уже был судебный процесс, ославили меня на всю Россию антисемитом. Теперь опять в суд зовут. А я просто не могу еще оторваться от этой, подлой водки». И лицо у него было искаженное, бледное и бесконечно искреннее. Человек спастись от этого не может, но он хотел спастись. Он был искренен, когда говорил, что «хотел бы я, задрав штаны, бежать за комсомолом». Он и за Марксом сидел, зубрил, стараясь что-то понять. Но вещь эта была для него трудная: другое направление ума. А тут еще постоянное напоминание всех развратных привычек: иди к нам, ты наш, для тебя спасения нет. Наступил глубокий упадок; этим пользовались контр-революционные круги и говорили: ничего теперь Есенин не пишет; как взялся за советские мотивы, гораздо меньшим талантом стал.
Второй и третий периоды Есенина поэтически самые сильные. Это был взрыв тоски, отчаяния, самоосуждения. Уже во второй период его жизни ужас этот сквозил в обращении к людям, которые его топят в водке, уже тогда появилась снова тоска по деревне, выступает сознание, что может быть он уже не нужен, вообще, не нужен людям, которые строят будущее.

Он видел свою гибель, его нежную, чуткую душу все сильнее угнетало это безвыходное, беспросветное крушение, в котором он винил прежде всего себя самого. Но он был прежде всего поэтом, и настроение это стало источником чудесных песен скорби. Когда Есенин себя убил, он убил в себе хулигана, пьяницу, убил в себе пессимиста.
Он решил: пороки сильнее меня, они убивают во мне поэта, хотят превратить меня в обывателя, который коптит небо, или в окончательного кабацкого пьянчужку, которым когда-нибудь, потеряв все, будет стоять на углу и просить гривенничек на выпивку. Нет. Я их убью, потому что во мне еще жив, еще силен поэт.
Есенин хотел жить, как настоящий человек, или не жить вовсе.

Вот почему я говорю, что портрет Есенина делает ого борцом против есенинщины. И когда говорят (среди вузовцев это, кажется, особенно часто бывает), что Есенин погиб не потому, что он был ниже нашей действительности, а потому, что он выше ее, то в этом просто сказывается нездоровость мыслящих так. Оттого-то он и тосковал и пьянствовал, что у него советская поэзия не шла из уст. Есенин до хрипоты, умирающим голосом причал: я себя осуждаю, я лишний, я хочу здоровья, но у меня его больше нет. А часть публики вообразила, будто именно нездоровье это хорошо, и в его смерти увидела не тот своеобразный подвиг, который сводился к тому, чтобы разделаться с собой за то, что стал негоден, а такой-то род протеста, Против кого? Конечно, антисоветские, контр-революционные элементы поняли смерть Есенина, как протест против советского строя, который будто бы никого не устроил, А на это поддались и такие элементы, которые оказываются в скорбном положении, не понимая, что те вершины, которыми надо овладеть, могут быть захвачены борьбой другого порядка, чем военные, позиции.
Вот какова природа и история Есенина и есенинщины.

"кулаковатый дед" ну надо ж так сказать (мне почему-то вспомнилось, как дед учил Сергея как бить противника кулаком под подбородок)

[Margo]

мне почему-то вспомнилось, как дед учил Сергея как бить противника кулаком под подбородок)

А мне - как дед учил Сергея оставлять потивника без сознания одним ударом по виску и по уху Под подбородок - это хук, я недавно узнала

[Nika]

Под подбородок - это хук, я недавно узнала

Надеюсь, узнала не на личном опыте, а в ЖГУ, когда Зина Дуню лупила?

[Margo]

Да! Именно Зина меня посвятила!

[perpetum]

Не про Есенина. Но мне показалась интересной статья.

ЛЕНИН И БЛОК
Политик и поэт

Дмитрий Быков

Я не первый, кто ставит их рядом. В проскрипционных списках работы Савинкова и Мережковских фамилия Блока стояла непосредственно после ленинской. Оба подлежали немедленному аресту в случае антибольшевистского переворота. Тут есть логика: оба бесспорно первенствовали, каждый в своей области. Современники этого первенства не оспаривали — словно кумир в подчеркнутом одиночестве занимал первое место, а прочие начинались сразу с одиннадцатого, как Тарковский говаривал о Бахе. Эта бесспорность тем более удивительна, что времена-то были отнюдь не безрыбные: и Ленин, и Блок действовали в блестящем окружении, на фоне сотен политических и поэтических титанов. Но отчего-то именно их авторитет незыблем — и дело тут, конечно, не только в масштабе дарования, но прежде всего в способности обоих быть (или осознаваться) своими, близкими: быть тем, что называется «выразитель заветных чаяний». К Блоку вполне приложима пастернаковская формулировка «Он был их звуковым лицом». Чьим — «их»? Не принципиально: десятых годов. Миллионов современников и соотечественников. Блок и Ленин, каждый по-своему, были предельным выражением некой тенденции; и тенденция — при всем различии областей, в которых они действовали, — была общая. Я назвал бы ее эсхатологической, гибельной. Гибель предчувствовали все, включая самых тупых (они-то обычно наиболее чутки, ум не мешает), но только Ленин и Блок сумели использовать ее максимально эффективно: Блок сделал из нее лучшую поэзию, Ленин — лучшую политику.

У Надежды Мандельштам есть ссылка на ленинскую цитату, которую я нигде не могу обнаружить. Во «Второй книге» она упоминает российского «философа с неумеренно гениальными прозрениями», доказавшего абсолютность классового подхода; думаю, нет сомнений, кто тут имеется в виду. Этот философ считал, пишет она, что эсхатологические предчувствия — участь погибающих классов. Мысль ясная, по-ленински наглядная и плоская (сходные сентенции есть в работе «О значении воинствующего материализма» 1922 года), — с ее помощью легко отмахнуться от чужих гибельных предчувствий, и именно ею Надежда Мандельштам заслоняется от апокалиптических видений: может быть, пишет она, не эпоха виновата, а моя личная обреченность. Но утешение это ложное, картонная преграда на пути всесметающей лавины: если суждено погибнуть целым классам, ни в чем не виноватым, потому что все действительное разумно, — все явно катится куда-то не туда.

Как-то я спросил у Новеллы Матвеевой: способны ли вы объективно относиться к тем, кто вас недолюбливает, а то и прямо ненавидит? В молодости пыталась, ответила она, но потом задала себе вопрос: с чего бы им меня ненавидеть — ведь ничего ужасного я, кажется, не делаю? И я перестала относиться к ним объективно, потому что они того не заслуживали. Так и здесь: если у представителей целого класса, пусть самого имущего, растленного и изнеженного, появляется сознание обреченности, раз миллионы непохожих людей, объединенных по сомнительному признаку, обречены, — стало быть, катастрофа вселенского масштаба действительно близка.

Ленин и Блок, безусловно, оба принадлежали к этому обреченному классу и несли в себе все черты вырождения российского дворянства. Они по-разному интерпретировали сигналы, которые с одинаковой чуткостью улавливали, но выводы делали схожие: гибель близка, она заслужена, ее надо приветствовать. «Более, чем когда-нибудь, я вижу, что ничего из жизни современной я до смерти не приму и ничему не покорюсь. Ее позорный строй внушает мне только отвращение. Переделать уже ничего нельзя — не переделает никакая революция». Под этими блоковскими словами (письмо матери из Милана, июнь 1909 года) Ленин подписался бы охотно, сделав исключение разве что для «революции»; конечно, Блок в своем отрицании был радикальней, но ведь и он в 1918 году, счастливейшем для обоих, поверил, что явится «нечто новое, равно не похожее на строительство и разрушение» (из письма к Маяковскому).

У них много общего — даже и биографически: дурная наследственность со стороны отца (Ульянов унаследовал атеросклероз и мигрени, Блок — приступы безумия), нежная привязанность к матери, ранний и страстный интерес к литературе, первоначальный выбор профессии, от которой оба отказались (и Ленин, и Блок учились на юристов, но быстро охладели к праву как явной и казуистической условности), германофильство (только Ленин боготворил Гегеля и Маркса, а Блок — Канта, но Гейне нравился обоим), странная и не особенно счастливая моногамия (у обоих случались бурные увлечения на стороне, но брак оставался священен). Боже упаси, я не провожу параллелей между Надеждой Константиновной и Любовью Дмитриевной — хорош был бы Ленин, сочиняющий о Прекрасной Даме, — но некий единый кодекс налицо. (Добавьте слухи о множестве ленинских связей с проститутками; такую версию тиражировал В. Тополянский, пытаясь обосновать ленинский сифилис.)

Кстати, об этом сифилисе: о нем столько понаписано, в том числе и серьезными исследователями — А. Эткиндом в частности — что возражать трудно, хотя никаких клинических данных о блоковском сифилисе уж точно не сохранилось; главный аргумент тот, что его лечили ртутной мазью, но ртутной мазью кого только не лечили — от кожных высыпаний, повышенной нервности, тех же мигреней. Версия о ленинском сифилисе тоже более чем сомнительна, медицинских данных нет; израильский врач Владимир Лернер, опубликовавший статью на эту тему в «Европейском неврологическом журнале» за 2004 год, лишь пересказывает старые слухи о том, что Ленина пользовали сальварсаном. Оппоненты охотно эту сплетню подхватывали: Ленин и Блок в сознании современников оставались столь чисты, субъективно непогрешимы, что надо было обязательно стащить обоих с пьедестала, приписать любой грязный мотив или извращение; Роман Гуль растиражировал бред о том, что под «Ночной фиалкой» в блоковском словаре понимается клитор, что это был его фетиш и к петербургским проституткам он хаживал именно ради его стимуляции; по-моему, эта версия характеризует более Гуля, нежели Блока. Интересно, что обоих страстно, до судорог, ненавидел Бунин — здесь у них тоже соперников не было: к прочим современникам, вроде даже прожженного Ал. Толстого, он был снисходителен. Здесь ненависть дорассудочная, онтологическая, — и, само собой, именно Бунин громче других обзывал Ленина «сифилитиком с зеленой жижей вместо мозга».

Нормальная тактика: самых чистых вывалять в самом грязном. Но симптомы их предсмертных болезней действительно были схожи — и окончательных диагнозов до сих пор нет. С Лениным все более понятно: обширный наследственный атеросклероз, — но как он при таком атеросклерозе умудрялся до марта 1922 года бешено работать, да и в ноябре 1923-го начал восстанавливаться, понять решительно невозможно. Думаю, и Ленин, и Блок — примеры удивительной, редкой зависимости физического состояния от душевной жизни: у обоих все настолько определялось умонастроением, что собственно физические причины отходили на второй план. А симптомы у них были сходные: сначала бешеное, страстное раздражение, приступы неудержимой злобы (вспомним блоковскую дневниковую запись о том, как он беспричинно толкнул маленького мальчишку на улице). Потом — мучительные головные боли, полный упадок творческих сил. Потом — провалы в памяти, забывание слов, глубочайшая депрессия, нервное истощение. Внезапные и необъяснимые скачки температуры. Головокружения, тошнота, резкие боли во всем теле. Наконец — безумие: Блок умер сумасшедшим, никого не узнавая и не переставая кричать днем и ночью, фотографии Ленина с идиотически выпученными глазами и блаженной улыбкой обошли весь мир. Оба умерли от главного в жизни разочарования — оттого что «обманула та мечта, как всякая мечта».

Мне возразят, конечно: а как же ленинские бесчисленные «расстрелять», как же его отчаянная тяга к насилию, разрушению, чуть ли не садизму? Но ведь и Блок ценил человеческую жизнь не слишком дорого, ведь и он, узнав о катастрофе «Титаника», обрадовался, что «есть океан», ведь и у него есть запись о душащей, беспричинной ненависти к буржуа за стеной: «Гнусно мне, рвотно мне, отойди от меня, Сатана». Ведь не Ленин, а Блок написал: «Пальнем-ка пулей в святую Русь, в кондовую, в избяную, в толстозадую». Трудно сомневаться, это его собственные слова. «Интеллигенция и революция» — статья, в которой жестокость смотрит из каждой строчки: где ему было жалеть других, когда он себя не пожалел?

Человек, одержимый идеей «возмездия», всегда начинает с себя — и в случае Блока это вполне естественно, ибо он классический последний представитель рода, плод вырождения; более чем символична его бездетность. Но бездетен был и Ленин — тоже последний, тоже никого после себя не оставивший; и тут-то аналогия может оказаться полезной: его полное равнодушие к чужой жизни диктовалось тем же самым эсхатологическим мироощущением. Блок и Ленин были врожденными максималистами — никаких полумер, гибель так гибель; в этом смысле русский коммунизм был таким же порождением вырождающегося дворянства, как и русский символизм. Блок это понимал — и инстинктивно к нему потянулся, почувствовав, что только большевики сумеют все разнести до основания (были у него и эсеровские симпатии, но он, кажется, не очень хорошо отличал эсеров от большевиков — тут начиналась «политика», которую сам он называл «Маркизовой лужей»).

Гипотетическая встреча Ленина и Блока, скорей всего, не привела бы ни к чему — они бы элементарно не нашли общих тем; но могли бы почувствовать нечто большее, важнейшее, чем любые темы. Ведь и с Леонидом Андреевым Блоку не о чем было говорить, кроме коммунизма или развороченной мостовой; но для символиста главное всегда за словами. По крайней мере, абсолютная человеческая чистота, прямота, бескорыстие — черты, которые могли бы Ленина в Блоке и привлечь, как привлекали в Горьком. Интересно, что он в них обоих, в Блоке и Ленине, видел и подчеркивал эту абсолютную прямоту и честность. Тоже, между прочим, черта вырождающихся или гибнущих классов: «Мы будем гибнуть откровенно».

У Блока о Ленине всего две записи в дневнике: «Ленин ранен», «Ленину лучше». Стихов о нем, в отличие от Брюсова, он не писал — потому что понимал, что не в нем дело: стихия. Ленин тоже терпеть не мог гимнов в свою честь. У него о роли личности было представление адекватное. О Блоке у него нет ни одного высказывания. Что до якобы непосредственной вины Ленина в гибели Блока, это тоже миф: разрешение на выезд в Финляндию было получено, да поздно. В том, чтобы везти Блока в хорошую европейскую санаторию, было не больше смысла, чем в перемещении Ленина под Москву, в Горки. «Противоядие против Цезаря?» — возмущался Калигула. Лечение от истории? От России?

Есть у них некое сходство даже и на внешнем, самом поверхностном уровне: Ленин ведь не всегда был лыс — у него, как и у Блока, были светлые кудри; у них и почерка похожи — быстрые, с выраженным правым наклоном, характерными «д» хвостом вверх, некоторым мельчанием букв к концу строки... Оба выглядели крепкими здоровяками — и оба разрушились, превратились в труху за какой-то год, причем почти одновременно: Блок — с весны до лета 1921 года, Ленин — год спустя. До него, вероятно, медленнее доходило. Ужас был в том, что в результате величайшей катастрофы получилось «все то же самое», только хуже. Напрасна была и стихия, и многолетняя преданность ей, и ожидание, и призывание ее.

Кстати, Ленин, которого Слепакова так точно назвала бухгалтером мятежа, был в высшей степени подвержен азарту и революционному восторгу и так же любил стихию, как Блок, — чего стоит одно это потирание рук и радостное картавое повторение слова «драчка, драчка». Вовсе не так уж рационален был этот любитель переворотов и не одной революционной тактикой вдохновлялся — на одном рационализме невозможно свернуть такую махину дел, какую он ворочал в восемнадцатом-девятнадцатом. Он любил этот энтузиазм в себе и радовался ему в других, отсюда и детский восторг по поводу субботников. Больше того: растворение в массе тоже доставляло ему известную радость — но тут уж скорей говорила традиция, народничество отцов, верность четвертому сословью: Ленин таскал со всеми бревно, Блок нес со всеми дежурство. И когда он прохаживался во время этого недельного дежурства у ворот своего дома на Офицерской, его позабавил прохожий, мрачно состривший: «И каждый вечер, в час назначенный, иль это только снится мне...»

Весьма интересны их вернейшие и заклятые друзья-недруги, их тени, великие путаники, сопровождавшие обоих на протяжении чуть ли не всей сознательной жизни: Белый у Блока, Троцкий у Ленина. В обоих поражает бесплодное кипение мысли, отсутствие системы: оба превосходные ораторы, темпераментные, зажигательные, но нет в них блоковской прямоты и упорядоченности, ленинского умения бить каждым словом в цель, того пафоса прямого высказывания, который ассоциируется с блоковским и ленинским прозаическим стилем. Белый — пророк, болтун, трибун русского символизма; Троцкий — главный болтун русского коммунизма; оба ненавидели всякую упорядоченность, видели в ней окостенение, желали перманентной бури и в ней пребывали. Каждый выглядит довольно злой пародией на кумира: отчетливо понимает его величие, но перетягивает одеяло на себя, присваивая заслуги. И сравнить это с блоковским безупречным порядком на столе, математической простотой и ясностью его записных книжек, с педантизмом Ленина, терпеть не могшего громокипящей болтовни... У Белого и Троцкого очень мало общего, но это сходство решающее: оба любят не саму бурю, а себя в буре. Революции так не делаются. Это и сделало обоих вечно вторыми — несмотря на блестящий талант. Воспоминания Троцкого о Ленине очень похожи по тону на воспоминания Белого о Блоке, что-то в них есть ревнивое, но каждый настаивает: «Он любил одного меня!»

На самом деле, конечно, не любил — ни тот, ни другой. Белый и Троцкий были для Блока и Ленина слишком интеллигенцией, слишком трепачами, — а интеллигенцию с ее компромиссами они ненавидели оба. Блок, думается, тоже охотно подписался бы под ленинским любимым тезисом «Интеллигенция — говно нации, а не мозг нации». И не сказать, чтобы это не подтвердилось впоследствии.

«Трусы, натравливатели, прихлебатели буржуазной сволочи» — чьи это слова? Ленинские? Нет, блоковские. Вот что их еще роднит: бешеное раздражение против любой непоследовательности. Потому что оба — примеры химической чистоты и стопроцентной цельности, с самоубийственной логикой пришедшие к одинаковому концу.

Трудность в отношении героев к христианству: Бунин, конечно, перехлестывал, когда называл блоковские наброски пьесы о Христе пределом кощунства, и Пастернак зря осуждал их за это же. Ничего кощунственного там нет, но нет и ничего церковного. Христианство Блока проблематично: у некоторых (в особенности, у наших православных радикалов) бывает христианство без Христа, у него был Христос без христианства, близок ему скорее был ибсеновский и ницшеанский титанизм, «quantum satis Бранда воли», и не зря любимый композитор обоих — Вагнер (за Лениным в советской мифологии был закреплен Бетховен, но любой экскурсовод в Горках — о чем Алла Боссарт написала еще в девяностые, да и сам я об этом слышал, — готов был подтвердить: Ильич Вагнера очень любил). Блоковская «весть о сжигающем Христе» вряд ли вызвала бы понимание и сочувствие у Ленина, полагавшего личным врагом «всякого Боженьку», — но не забудем, что Ленин обожал Гегеля, а Гегель начал с работ о христианстве; призывая к воинствующему атеизму, Ленин в уже упоминавшемся философском завещании брезгливо отзывался о плоских статьях, в которых доказывалось, что Христа не было. Выпадов же против поповщины у Ленина и Блока хватало, и блоковские слова про попов, сказанные в «Интеллигенции и революции», пожалуй, еще и похлеще ленинских. «Сто лет ожиревший поп, икая, брал взятки и торговал водкой...» Где он, интересно, увидел попов, торговавших водкой?

Ненависть же к «православной Руси», той самой кондовой, избяной и толстозадой, была Ленину и Блоку присуща в равной степени; наверняка найдется немало охотников объяснить это иудейской четвертинкой Ленина (любопытно, что и Блоку — «по папе» — шили ровно то же самое), но слишком ясно, что голосом крови ничего не объяснишь. Мало ли было этнических русаков с такими же интенциями. Впрочем, конечно, мало: до такой степени ненавидеть государство со всеми его установлениями, право со всеми его хитросплетениями, бюрократию со всеми ее пыльными папками никто, кроме Ленина и Блока, не умел. Тут оба признавали только полное разрушение, до основанья, без всякого «а затем». Эта ненависть и заставила Клюева, благоговейно относившегося к обоим, написать: «Есть в Ленине керженский дух, игуменский окрик в декретах...» Так оно и было. И не зря у Маяковского и Есенина — двух «младших» — двумя главными героями революционных поэм стали Ленин и Блок: Блок так же необходим в «Хорошо», как и в «Анне Снегиной».

И я с ним, бродя по Галерной,
Смеялся до боли в живот
Над тем, как, хозяину верный,
Взбесился затравленный «скот».


Это Есенин о Блоке 1917 года — том самом, которого Маяковский видел на тех же улицах, у тех же костров, в той же шинели.

К восьмидесятилетию Толстого Ленин и Блок написали по статье. Статьи непохожие, но главный пафос их един. Оба противопоставляют Толстого современной России — царской, победоносцевской; оба эту Россию люто ненавидят, Блок прямо говорит о взгляде упыря, под которым живет вся страна. В сущности, Ленину близка в Толстом та же безоглядная решительность в «срывании всех и всяческих масок», назывании вещей своими именами, договаривании до конца, — и ту же солнечную всесжигающую ясность благословляет Блок в статье «Солнце над Россией». Оба ненавидели условности, и это вполне в духе погибающих классов. И, мнится, на могиле у каждого могли бы быть начертаны страшные блоковские слова «Слопала-таки поганая, гугнявая, родимая матушка Россия, как чушка своего поросенка». Кстати, если бы у Ленина была могила, они были бы с Блоком соседями. Ленин завещал, чтобы его похоронили рядом с матерью, на Волковом кладбище. Там же, неподалеку, могила Блока, чей прах перенесли со Смоленского.

Некоторые полагают, что большевизм — концентрированное выражение всего русского. Но задумывался он как безоговорочное его отрицание, вот о чем хорошо бы помнить. Коммунизм тоже оказался слопан, как поросенок. Россия все слопает. Хорошо это или плохо — каждый решает для себя.

Это, кстати, к вопросу о том, почему сегодня нет ни Ленина, ни Блока.

Ни один из оставшихся классов до сих пор не дошел до той степени вырождения, при которой появляется настоящий и бескомпромиссный могильщик. Все живехоньки — и интеллигенция, и средний класс, и партбюрократы. Только переоделись.

Всякая революция, всякая великая поэзия начинается с полного и окончательного омерзения к себе и окружающему — но омерзение такого масштаба, блоковско-ленинское, небывалое, случается даже реже, чем раз в столетие. Это удел последних из рода, признак вырождения, деградации — и последнего титанического всплеска.

Но род — живехонек.

Без вырождения и полного отрицания никогда не начнется ничто новое, но без этого нового так уютно в бесконечной теплой гнильце.

Ей ничто пока не угрожает. К счастью или к сожалению — каждый опять-таки решает сам.

[Taurus]

Читала недавно публикации И. Сиротинской и С. Поцелуева (правда, адрес сайта не помню) о следственном деле писателя В.Шаламова. Там приведены донесения осведомителей на него. Есть про Есенина, привожу выдержки:

Донесение № 1 10 апреля 1956 г.
И. (это и есть осведомитель) спросил Шаламова, знаком ли он со стихами Леонида Мартынова. Шаламов ответил: «Я хорошо знаю его стихи. Это талантливый поэт. Но у него много ненужных стихов. Их он написал, сбитый с пути. На него давили и чуть не погубили его. Так что многие его стихи нужно выбросить. Хотите, я вам почитаю его стихи?». И. с удовольствием согласился послушать. Тогда Шаламов начал читать. Прочел несколько стихотворений Мартынова, затем стал читать стихи Пастернака. Читал он хорошо, грамотно, с душой. И. взаимно прочел ему стихи Есенина: «Я иду долиной», «Все живое особой метой», «Я спросил сегодня у менялы...» и одно стихотворение С. Щипачева «За окном синел далекий лес».(...)
Шаламов перебил: «Это неважно, что не печатают хороших стихов. Их будут печатать и петь. Все, что написано кровью сердца, зазвучит. Есенин уже зазвучал, а в дальнейшем зазвучит еще больше. Начинает звучать большой поэт Блок, которого раньше крестили интеллигентом, символистом и декадентом. Теперь уже не говорят, что это певец «Прекрасной дамы», а что Блок большой талантливый поэт русского народа. Зазвучит М. Цветаева. ....

Донесение № 3 21 июня 1956 г.
Любит Шаламов стихи Николая Клюева, известного кулацкого поэта. Клюев заявлял, что он не хочет коммуны без лежанки. Когда Клюев попытался написать стихи о Ленине, из этого ничего не вышло. Начинаются эти стихи так: «Есть в Ленине керженский дух, игумений окрик в декретах». Даже Есенин, ученик Клюева, идеологически весьма путаный, и тот осудил Клюева в своих стихах. Приведу 8 строчек:
Вот Клюев ладожский дьячок,
Его стихи, как телогрейка,
Но я их вслух вчера прочел,
И в клетке сдохла канарейка.
Тебе о солнце не пропеть,
В окошко не увидеть рая:
Так мельница, крылом махая,
С земли не может улететь14.
Любит Шаламов Марину Цветаеву (она повесилась по личным мотивам). Несколько слов о Цветаевой. Она «ужасная» греховодница.
Как последний сгас на мосту фонарь —
Я — кабацкая царица, — ты — кабацкий царь.
Присягай, народ, моему царю,
Присягай его царице — всех собой дарю
Люди на душу мою льстятся,
Нежных имен у меня святцы.
А восприемников за душой
Целый, поди, монастырь мужской!
Уж и священники эти льстивы,
Каждый день у меня крестины!
От греха до покаяния недалеко. Нагрешила и в церковь:
Пойду и стану в церкви.
Помолюсь угодникам
О лебеде молоденьком.
Эта поэтесса вкладывается в «теорию искренности», и поэтому нравится она Шаламову.
Любит Шаламов Есенина, всего, со всеми его недостатками, с деологическими вывихами, с кулацкими идеями, с путаными явлениями. А ведь у него есть вещи, которые никак любить и принять нельзя. Ну хотя бы такие стихи:
Как грустно на земле, как будто бы в квартире,
В которой год не мыли, не мели.
Какую-то хреновину в сем мире
Большевики нарочно завели.
Любит Шаламов Алексея Крученых, этого сумасшедшего, бездарного пройдоху в литературе. Этот самый Крученых, который написал такое стихотворение:
Дар — бул — щыл
Убещур
Скум
Вы — ско — бу
РЛЭЗ18
Крученых заявил, что в этом пятистишии больше русского национального, чем во всей поэзии Пушкина19. Такую поэзию Крученых называл «Грозная баячь». Маяковский назвал ее так: «Поэтическая похабщина Крученых»20. Шаламов лично знаком с Крученых и весьма высоко его ценит.

И еще кусочек из статьи "Карлик из паштета" о Туле. Просто зарисовочка из жизни Есенина.

Даже в голодном 1918 году Тула была относительно благополучным городом. Поэт Лев Повицкий вспоминал, как привозил сюда – поесть! – Есенина: “Я решил временно увезти Есенина из голодной Москвы. Я уехал с ним в Тулу к моему брату. Продовольственное положение в Туле было более успешным, чем в Москве, и мы там основательно подкормились”.
Он же описывал визит Сергея Александровича на тульский рынок: “Днем мы с Есениным шатались по базару. На это уходило время между завтраком и обедом. Есенин с азартом окунался в базарную сутолоку, вмешивался в дела базарных спекулянтов и завсегдатаев рынка.
– Да ты посмотри, мил человек, что за сало! Не сало, а масло! Эх, у нас бы в Москве такое сало!
– Отчего же не купишь, если так расхваливаешь, – спрашивали любопытные.
– А где мне такие “лимоны” достать? – отвечал Есенин к общему удовольствию публики. “Лимонами” тогда на базаре называли миллионы”.
Впоследствии другой поэт, Ходулин, написал на этот случай целое стихотворение:
Тянулись к рынку санные следы.
Возки съезжались долгой вереницей.
В ожившие торговые ряды
Зашел Есенин – просто прицениться…
Он подавил внезапную тоску,
С тяжелым вздохом вспомнив о столице:
– Теперь бы это сало к нам в Москву,
С голодными друзьями поделиться…
– Купи, сынок, купи…Чай не бедён…
Певуче так над ухом прозвучало.
– А сколько стоит, бабушка?
– Лимон!
Что миллион керенок означало.
Так что тульское благополучие вошло даже в российскую поэзию.

[Nika]

И еще кусочек из статьи "Карлик из паштета" о Туле. Просто зарисовочка из жизни Есенина.

Очень интересно! Спасибо, Настён!