ева » 14:57:07, Пятница 22 Июнь 2007
очень уж хотелось прочитать. не выдержала. кое-что может не соответсвует. Данита, проверь!!!!
НОЯБРЬ
1925
Слежу один за дальной лодкой.
За нею след. За следом дым.
Вот так, неслышною походкой
Уходит день и юность с ним.
Не здесь ли я, тропой незримой,
Учил в тревоге бранных дней
Урок любви непримиримой?
Но скушно мне…И нет друзей.
Быть может здесь вы недалеко?
Смешной мечте я жадно рад…
Я слышу злой и подлый клекот
В гнездо слетевшихся орлят!
О ты, творец «Жюржи Атыя»
Ко мне придешь ли в поздний час,
Чтоб слушать песни дождевые,
Как о любовнице рассказ?
Где тот, что от иных тревог
Спасаясь средь дальних странствий,
Мне пел «о сумраках дорог
И уходящем хулиганстве»?
Когда ж сберется наш совет?
Мы в легкой грусти и тревоге
Припомним об иной дороге…
Но Полоцкого с вами нет.
Он вновь покинул край стола,
Чтобы забыв и песнь и пиво,
Бродить стопою сиротливой
Меж статуй Детского села?
Или опять со старой девой
Судить о том, кто нынче прав?
Но мне милей твои напевы
Философических забав!
Слежу за спугнутой надеждой.
Курить, или улечься спать?
И жду, что вновь сомкнет мне вежды
Поэзии младая мать.
Август 1924. Симбирск.
Ноябрь.
Семену Полоцкому
1.
Тот утешается любовным зельем,
Тот сгоряча подругу плетью бьет.
Нет их вины,
Ни пламени
В дощатой келье.
Лишь под вечер поэзия придет
И, хриплую шарманку нажимая,
Нам пьяной лапой плечи обовьет.
Кто-то дома ждет горячий ужин,
Нас - жесткая кровать
И новый день.
Да слабый друг сожмет порой потуже
(Крути разлуку!)
Вкруг шеи стянутый ремень.
Кто кипяток любви прольет мне в руки?
Кто подойдет к поэту не хуля?
Друзья, не смерть! – плохое новоселье.
Ударит в крышу мерзлая земля
И снова – ни вина,
Ни пламени
В дощатой келье.
2.
Воспоминания, что говорят:
Бурливыми лучами в сентябре,
Сухой листвой в апреле,
Червонным золотом в дожди и хляби,
- Их не было вчера.
Как орлий клюв мы навострили очи,
Трепещущие руки погрузив
В грядущего песок золотоносный.
Сегодня6 реже круг
И глуше песнь течот.
Один – суровой рожью оскверненный,
Другой – чахоткой харкая
Поет.
О, лебеди хрипящие мои!
Тепло ль вам, милые друзья?
Любезен ли суровый жребий?
Бродягам голод не откажет в хлебе
Да мерзлая земля.
3.
Открыто мы кладем заплаты
На наш убогий, первозданный рай.
Стыдлив декабрь и май,
И золото сквозное листопада.
Стыдливее – любовь.
Ещо стыдливей:
Грусть.
Пусть дни становится синей и реже,
Пусть легкие друзья кричат: – не тронь!
Их пушкинское имя нежит
И бережот крылатый конь, -
Осталось нам (унылое веселье!)
У озорного друга притушить огонь,
И ждать, что прокричит петух с заката.
Гул в ушах: золотые шумы!
День за днем. Волна за волной.
Мы смертельно устали думать.
Помяните меня, друзья,
Во царствии своем.
4.
Сегодня даль синей
И чайки Балтики крикливей.
Мы проживем еще, быть может тридцать лет.
Успеем повидать родимые места,
Сестер,
Пришить вторую пуговицу к пиждаку
И умереть светлее и незримей.
Друзья, до коих пор
Мы будем чтить тоску?
Сегодня нож и злость совсем не диво.
Тебе – березка девичий наряд,
Тебе – друзья и грусть,
Нам всем: простор
И золотое пиво.
Унынье светлое
И синь души пустая,
Покорно мы
Приемлем родины суровые веленья.
Не надо ненависти в наше отчужденье!
Ровесники тяжелого труда!
Ко мне вернулось детство и бездумье
И босоногой грусти легкие года.
5.
Бродяжья доля. Золотая хлябь.
Две колеи, да руки для карманов.
А по сгоревшим жертвенным полям
Ступает рыжекудрая Диана –
Так в пушкинские годы врали нам.
Друзья, друзья! Какая малость
Нас привела в глухой кабак?
Ужели ранняя усталость,
Ужели нам одно осталось –
Пивной стакан? Да кое-как
На зло застегнутый пиджак?
Ужели ж для любви и скуки
Даны мне этот дар волхва,
И эти золотые руки
И золотая голова!
Но где же ты, просторная Россия,
Где волжский, голубой простор?
Ржавеющее золото полей?
О родина, что издали милей!
Ты город Разина и Пугачова
И большой постоялый двор.
6.
Мы проживем, что надо, милый друг;
Любезно, тихо и немного пьяно.
Пусть голоден и грустен ты давно.
Здесь рядом (видишь?) золотой дно
И беловерхий край стакана.
Я талию, как сноб, не берегу.
Но не решил ещо:
С котлет, с рагу
Жиреть почтенней, или с кружки пива?
Друг, не сердись! Ведь нам шутить:
Не диво!
Горячий пир!
(Я узнаю наш стол).
На нем опять ни явств, ни вин заморских.
Лишь старые грехи:
Вода, табак,
Да стол, как обожжонный остров.
Потом – стихи
И нежность натощак.
А под вечер к нам снидет благодать,
Ведь в юности любовь нежней и строже:
Скулить и врать
И вновб гулящих девок раздевать
На грязном золоте рогожи.
7.
Сергею
Год замирающей любови.
Ноябрьской мудростью ожелчена листва.
Я не поверю, что мне двадцать два,
Когда моя бревенчатая голова,
Хмелея, стягивает брови.
Должно быть, хорошо любить и драться
И умереть,
Сказав: иду домой.
Но каждому удел назначен свой,
Я ропоту души не внемлю,
Тебе – согреть ее,
Мне: в сотый раз писать старуху землю
И, с нежностью
Эпитет: золотой.
Пропащей юности не вспоминай жалея!
Тебе – грустить, но петь
За годом год.
С моей любовью,
Знаю,
Свяжут дети:
Мечту о золотой планете
И втянутый живот.
1924.
какое-то странное чувство возникло. не знаю почему, но мне кажется, что Эрлих Есенина ненавидел до боли в животе.......