Просто стихи

[Мила]

ТЫ ВЕРНЕШЬСЯ

Машенька, связистка, умирала
На руках беспомощных моих.
А в окопе пахло снегом талым,
И налет артиллерийский стих.
Из санроты не было повозки,
Чью-то мать наш фельдшер величал.

...О, погон измятые полоски
На худых девчоночьих плечах!
И лицо - родное, восковое,
Под чалмой намокшего бинта!..

Прошипел снаряд над головою,
Черный столб взметнулся у куста...

Девочка в шинели уходила
От войны, от жизни, от меня.
Снова рыть в безмолвии могилу,
Комьями замерзшими звеня...

Подожди меня немного, Маша!
Мне ведь тоже уцелеть навряд...

Поклялась тогда я дружбой нашей:
Если только возвращусь назад,
Если это совершится чудо,
То до смерти, до последних дней,
Стану я всегда, везде и всюду
Болью строк напоминать о ней -
Девочке, что тихо умирала
На руках беспомощных моих.

И запахнет фронтом - снегом талым,
Кровью и пожарами мой стих.

Только мы - однополчане павших,
Их, безмолвных, воскресить вольны.
Я не дам тебе исчезнуть, Маша, -
Песней
возвратишься ты с войны!

Юлия Друнина.

[Мила]

* * *

Я родом не из детства — из войны.
И потому, наверное, дороже,
Чем ты, ценю я радость тишины
И каждый новый день, что мною прожит.

Я родом не из детства — из войны.
Раз, пробираясь партизанской тропкой,
Я поняла навек, что мы должны
Быть добрыми к любой травинке робкой.

Я родом не из детства — из войны.
И, может, потому незащищённей:
Сердца фронтовиков обожжены,
А у тебя — шершавые ладони.

Я родом не из детства — из войны.
Прости меня — в том нет моей вины...

Юлия Друнина

[Ольга Сергевна]

Яшка Каzанова

в обнимочку с обоймой

Новостройками двигаться строго на юг,
В этих серых районах никто не живет.
Колыбелю уставшую память мою
По волнам: я то выше, то ниже ее.

О, протяжное имя, которое я
Забывала так долго, что помню насквозь.
Я бегу, чтобы нечего было терять.
Я бешусь, чтобы жгла одиночество злость.

Зубы - в нежную мякоть тревожного "стой!"
Через проволоку - беспросветно на юг.
Я по минному полю гуляю босой,
Колыбеля уставшую память мою.

Прожигаю рубашки и жизнь табаком
В этих серых районах. Где жизнь, как моча.
Кто-то вытрясти коврик идет на балкон...
Я бегу потому что так проще молчать.




в ответ escape нахально дробя клавишкикишки

последняя рубаха - в лоскуты:
укрыть десяток нищих постараться.
сентябрь. холод. как бы не простыть,
шагая с голым горлом, с новым ранцем

в, черт знает что!, в постылый первый класс,
как девочка с морщинистым забралом.
мелованы ладони. это раз-
будило чувственность, что тонко угасала

в груди учителки. о, запах дневника...
отметка "неуд", строчка поведенья.
я идиотничать не прекращу никак,
и лгать о глупостях, и полагать, что деньги

ведут к свободе.
плотный клок себя
кидаю кошкам, жадным до наживы.
они так выжидательно сидят...

И наткнувшись ладошкой на робость вихра
Одуванчика, вдруг каменею, как соль.
Как приятны ветра, как спокойны ветра
В минном поле, где чувствует только босой.




чайная симфония

кто-то в гости. не ко мне.
я сегодня занят, занят!
я из горсточки камней
возвожу японский садик.

с тупиком. с кольцом на дне
неглубокого колодца.
кто-то в гости. не ко мне.
не о мой звонок колоться.

не мою ласкать рукой
пятидневную щетину.
в горле - осень, в горле - ком.
повзрослевшая тортилла

что-то шепчет. на спине
или крылья, или ставни.
я из горсточки камней
возвожу японский садик.



восьмичасовой рабочий.

я не умею верить в подарки,
курить анашу, пробиваться в дамки,
печь пироги, заниматься сексом,
плакать навзрыд, хвататься за сердце.

двадцать три года - смешная цифра.
еще не нажит аппендицитный
шрам. и простуды без осложнений.
и лгать учусь живее, нежнее...

а за окном фонари-таблетки
(куда мне: направо или налево?)
кисло подмигивают и гаснут.
пёстрый цветочный ларёк на таганской,

воздух с привкусом революций.
чай, остывая, согреет блюдце
и чей-то рот в ободке помадном.
дворняги кроют весёлым матом

всех кто торопится мимо мимо
я им благодарна за это, ибо:
зима. и зверино хочется мяса,
но кто-то же должен уметь смеяться.




голконда.

здесь все дома поражены окном,
как жёлтой язвой с рваными краями.
я наблюдаю: юноша к роялю
садится, ноги скрещивает, но -

нам выше: бледно-жёлтое бельё
и женский локоть с ссадиной недавней.
еще? на пухлом коврике медали,
на пухлом бюсте старый медальон.

потом: газета. чайник, серый пар.
над ним - ладони. ломтик Боттичелли.
лоснящийся от напряженья череп
танцовщика, стирающего па.

а если глубже щуриться - петля.
пуста и по щенячьи вислоуха.
на подоконнике зелёный профиль лука
не ради украшения, но для

обеда, ужина, непрошеных гостей.
велосипед, трюмо, конфета "радий".
ремонт затеяли. и весело сдирают
обои. старой кожицей со стен.

а вот и мы. смотри сюда скорей!...
мы. курим. телевизор. холодильник
работает. из тысячи идиллий
мы выберем такую, чтоб жаре

и атмосферному давленью было жаль
шутить над нами, умершими в креслах.
мы согласимся на десерт, на трезвость,
на правило не пробовать с ножа.

всё это после, после... но пока
летим над городом, цитируем Шагала
ты говоришь, что я во сне икала,
смеёшься и щекочешь облака.



дэйданс

я раньше любила - как пахнет мама;
и тосковала по ней до визга.
трясусь в прохладном трамвае марта,
на зыбком поручне птицей висну.

я не привыкла к москве. и это
диагноз тихой периферии.
ну, нате строчку (толкаю enter):
перины, рифы, ревмиры, риги...

...регаты, ривкины, ревматизмы,
ребята с фигами по карманам...
на зыбком поручне птицей висну,
а крыльев мало и корма мало,

и крошки солнечные с бордюра
сметает дворник тугой метелкой.
я раньше многих любила. дура
была. а стала обычной теткой.

*** о своём ***

свою раздаривала харизму
нале- направо, напра-налево.
сквозь пальцы месяцы - горсткой риса.
ещё два платья, ещё два лета

пешком, сбивая до крови стопы.
лепила пластыри - миша, саша...
подкрашен вечер, и снова тополь
зайдётся в шёлковом эпатаже.

ещё пять лет и ещё пять вёсен.
халат домашний. роман о гейше.
ложилась поздно, вставала в восемь
и стала просто одной из женщин.




фе враль.

мелком доверить асфальту имя,
ладонь утопив в весеннем месиве,
чтоб ты прошла, не заметив, или,
заметив, запуталась в равновесии.

бровь вздёрнула, выругалась. по-женски
кокетливо сбитый подол пригладила.
какая погода сейчас в ижевске? -
утром прогнозы ловлю по радио.

в горле комком рецидив ангины,
как чьё-то предательство. и поэтому -
знаешь, нельзя быть чуть-чуть нагими,
чуть-чуть детьми и чуть-чуть поэтами.


* * *
Любили, ревновали неустанно:
Помадный рот багровей всяких ран.
О детские счастливые романы
В развалинах заброшенных веранд.

О детские постыдные секреты;
Песчаны руки, липки, горячи...
Но, впрочем, все забудется за лето -
На даче черные ученые грачи,

На даче воздух дерзко пятки режет,
Дурманит пятилетние умы.
На даче так легко проснуться нежной
От запотевшей сеновальной тьмы

И целый день с глазами взрослой птицы,
Лопатки напрягая за спиной,
Запрятывать под черные ресницы
Ночной, случайно пойманный разбой...

Но, претерпев разлуки и любови,
По осени вернуться в детский сад,
Чтоб обсуждать с простой нехитрой Олей
Достоинства украденных помад.



* * *

ты знаешь, мы вырастем лет через цать,
мы станем взрослее и, может быть, скрытней.
я буду касаться легонько лица
у зеркала утром - кусочки событий
вчерашнего дня собирая в одно
большое цветастое яркое блюдо -
смотри, вот морщинка, вторая вот, но
нам это подходит. я, кажется, буду
чуть больше читать и чуть меньше писать
на рваных салфеточках то, что родится.
и снова легонько касаться лица
за сорок, за двадцать, за десять, за тридцать,
за семьдесят, восемьдесят, девяно...
не перебивай меня, лучше приблизься -
смотри, вот морщинка, вторая вот, но
какие красивые тонкие лица
у нас. за окошком осенняя блажь,
как в мае положено, с призраком снега.
и мы органично впадаем в пейзаж,
и белыми каплями падаем с неба.

[Данита]

Борис Петрович Корнилов родился 16 (29 н.с.) июля 1907 близ города Семёнова - в селе Покровском Нижегородской губернии, в семье сельского учителя. Детские и юношеские годы прошли в селе Дьяково, затем семья в 1922 перебирается в город Семёнов. Начинает писать стихи, к чему в семье относятся очень серьёзно.

Став одним из первых в Семёнове пионеров, затем пионерским и комсомольским активистом, Корнилов начинает писать статьи в стенгазеты, сотрудничать с местным молодёжным театром «Синяя блуза». Скоро его стихи были напечатаны в нижегородской газете. Это решает его судьбу: летом 1925 Корнилов обращается в райком комсомола с просьбой «об откомандировании его в институт журналистики или в какую-нибудь литературную школу».

По окончании средней школы в конце 1925 переехал в Ленинград, вступил в члены литературной группы «Смена». В 1927-28 учился на курсах при Институте истории искусств в Ленинграде, одновременно печатаясь в ленинградских газетах и журналах.

В группе В.Саянова, который работает с пролетарской и студенческой молодёжью, «провинциальные стихи» Корнилова вызывают восхищение. Начинается его стремительное восхождение к литературному Олимпу. Молодёжные издания охотно публикуют его стихи. Через год его называют самым талантливым поэтом литгруппы «Смена». В.Саянов собственноручно редактирует первый сборник стихов Корнилова - «Молодость» (1928). Но сам поэт своей «первой книгой» назовёт сборник стихов 1931. В том же году выходит второй сборник «Все мои приятели». Становится профессиональным поэтом: участвует в писательских бригадах (Азербайджан, 1932), литературных совещаниях (в Москве, Минске).

Ранние стихи Б.Корнилова были отмечены влиянием С. Есенина, однако быстро определился собственный голос поэта. Для поэтического почерка Б. Корнилова характерны острая драматичность, размашистость, тяга к стихии крестьянской северной речи.

Творчество Б.Корнилова развивалось по многим направлениям: он писал и любовную лирику, и стихотворные сказания, и сказки, поэмы и песни.



Ольга Берггольц была первой женой Корнилова. ЕЕ посвящение поэту.

Борису Корнилову.
...И все не так, и ты теперь иная,
поешь другое, плачешь о другом...

Б. Корнилов
1

О да, я иная, совсем уж иная!
Как быстро кончается жизнь...
Я так постарела, что ты не узнаешь.
А может, узнаешь? Скажи!

Не стану прощенья просить я,
ни клятвы —
напрасной — не стану давать.
Но если — я верю — вернешься обратно,
но если сумеешь узнать,—
давай о взаимных обидах забудем,
побродим, как раньше, вдвоем,—
и плакать, и плакать, и плакать мы будем,
мы знаем с тобою — о чем.

1939



2

Перебирая в памяти былое,
я вспомню песни первые свои:
«Звезда горит над розовой Невою,
заставские бормочут соловьи...»

...Но годы шли все горестней и слаще,
земля необозримая кругом.
Теперь — ты прав,
мой первый
и пропащий,
пою другое,
плачу о другом...

А юные девчонки и мальчишки,
они — о том же: сумерки, Нева...
И та же нега в этих песнях дышит,
и молодость по-прежнему права.

1940


«Песня о встречном» Б. Корнилова, положенная на музыку Д.Шостаковичем для фильма «Встречный» (1931), долгие годы пользовалась широкой популярностью. Успех «Песни о встречном», самого популярного произведения Корнилова, окрыляет его, и он начинает писать массовые песни - «Песню революционных казаков», «Октябрьскую», «Интернациональную», песню физкультурников, песню комсомольцев-краснофлотцев.

В 1932 он решается написать о ликвидации кулачества, и его немедленно обвиняют в «яростной кулацкой пропаганде». Появление поэмы «Триполье» (1933), посвящённой памяти комсомольцев, убитых в кулацком восстании, спасает его.

В августе 1934 на съезде писателей автора «Триполья» объявляют надеждой советской лирики. В течение следующего года его стихи появляются в «Известиях» почти каждую неделю: он писал много и легко. В 1935 пишет поэму «Моя Африка», заслужившую высокую оценку Ромена Роллана. Однако произведения, появившиеся позже («Последний день Кирова», «Начало земли» (1936), «Самсон»), говорили о кризисе. Он старался поспеть за временем, но не поспевал ни в поэзии, ни в жизни (пьянство и дебоши сделались его проклятьем). В 1936 его исключили из Союза писателей.

После убийства Кирова в Ленинграде шла энергичная работа по чистке от «враждебных» элементов. В 1937 он был арестован. Погиб 21 ноября 1938. Посмертно реабилитирован.

Поэт погиб молодым, не успев проявить во всю мощь свой крупный талант.

В 1968 в г.Семенове Б.Корнилову был установлен памятник и открыт мемориальный музей.

[Данита]

Разговор.


Верно, пять часов утра, не боле.
Я иду - знакомые места...
Корабли и яхты на приколе,
и на набережной пустота.
Изумительный властитель трона
и властитель молодой судьбы -
Медный всадник поднял першерона,
яростного, злого, на дыбы.
Он, через реку коня бросая,
города любуется красой,
и висит нога его босая, -
холодно, наверное, босой!
Ветры дуют с оста или с веста,
всадник топчет медную змею...
Вот и вы пришли на это место -
я вас моментально узнаю.
Коротко приветствие сказали,
замолчали, сели покурить...
Александр Сергеевич, нельзя ли
с вами по душам поговорить?
Теснотой и скукой не обижу:
набережная - огромный зал.
Вас таким, тридцатилетним, вижу,
как тогда Кипренский написал.
И прекрасен и разнообразен,
мужество, любовь и торжество...
Вы простите - может, я развязен?
Это - от смущенья моего!
Потому что по местам окрестным
от пяти утра и до шести
вы со мной - с таким неинтересным -
соблаговолили провести.
Вы переживёте бронзы тленье
и перемещение светил, -
первое своё стихотворенье
я планиде вашей посвятил.
И не только я, а сотни, может,
в будущие грозы и бои
вам до бесконечия умножат
люди посвящения свои.
Звали вы от горя и обманов
в лёгкое и мудрое житьё,
и Сергей Уваров и Романов
получили всё-таки своё.
Вы гуляли в царскосельских соснах -
молодые, светлые года, -
гибель всех потомков венценосных
вы предвидели ещё тогда.
Пулями народ не переспоря,
им в Аничковом не поплясать!
Как они до Чёрного до моря
удирали - трудно описать!
А за ними прочих вереница,
золотая рухлядь, ерунда -
их теперь питает заграница,
вы не захотели бы туда!
Бьют часы уныло... Посветало.
Просыпаются... Поют гудки...
Вот и собеседника не стало -
чувствую пожатие руки.
Провожаю взглядом... Виден слабо...
Милый мой, неповторимый мой...
Я иду по Невскому от Штаба,
на Конюшенной сверну домой.

1936


Чиж.


За садовой глухой оградой
ты запрятался - серый чиж...
Ты хоть песней меня порадуй.
Почему, дорогой, молчишь?

Вот пришёл я с тобой проститься,
и приветливый и земной,
в лёгком платье своём из ситца
как живая передо мной.

Неужели же всё насмарку?..
Даже в памяти не сбережём?...
Эту девушку и товарку
называли всегда чижом.

За веселье, что удалось ей...
Ради молодости земли
кос её золотые колосья
мы от старости берегли.

Чтобы вроде льняной кудели
раньше времени не седели,
вместе с лентою заплелись,
небывалые, не секлись.

Помню волос этот покорный,
мановенье твоей руки,
как смородины дикой, чёрной
наедались мы у реки.

Только радостная, тускнея,
в замиранье, в морозы, в снег
наша осень ушла, а с нею
ты куда-то ушла навек.

Где ты - в Киеве? Иль в Ростове?
Ходишь плача или любя?
Платье ситцевое, простое
износилось ли у тебя?

Слёзы тёмные в горле комом,
вижу горести злой оскал...
Я по нашим местам знакомым,
как иголку, тебя искал.

От усталости вяли ноги,
безразличны кусты, цветы...
Может быть, по другой дороге
проходила случайно ты?

Сколько песен от сердца отнял,
как тебя на свиданье звал!
Только всю про тебя сегодня
подноготную разузнал.

Мне тяжёлые, злые были
рассказали в этом саду,
как учительницу убили
в девятьсот тридцатом году.

Мы нашли их, убийц знаменитых,
то - смутители бедных умов
и владельцы железом крытых,
пятистенных и в землю врытых
и обшитых тёсом домов.

Кто до хрипи кричал на сходах:
- Это только наше, ничьё...
Их теперь называют вот как,
злобно, с яростью... - Кулачьё...

И теперь я наверно знаю -
ты лежала в гробу, бела, -
комсомольская, волостная
вся ячейка за гробом шла.

Путь до кладбища был недолог,
но зато до безумья лют -
из берданок и из двустволок
отдавали тебе салют.

Я стою на твоей могиле,
вспоминаю во тьме дрожа,
как чижей мы с тобой любили,
как любили тебя, чижа.

Беспримерного счастья ради
всех девчат твоего села,
наших девушек в Ленинграде,
гибель тяжкую приняла.

Молодая, простая, знаешь?
Я скажу тебе, не тая,
что улыбка у них такая ж,
как когда-то была твоя.

1936


Дети.


Припоминаю лес, кустарник,
незабываемый досель,
увеселенья дней базарных -
гармонию и карусель.

Как ворот у рубахи вышит -
звездою, гладью и крестом,
как кони пляшут, кони пышут
и злятся на лугу пустом.

Мы бегали с бумажным змеем,
и учит плавать нас река,
ещё бессильная рука,
и ничего мы не умеем.

Ещё страшны пути земные,
лицо холодное луны,
ещё для нас часы стенные
великой мудрости полны.

Ещё веселье и забава,
и сенокос, и бороньба,
но всё же в голову запало,
что вот - у каждого судьба.

Что будет впереди, как в сказке, -
один индейцем, а другой -
пиратом в шёлковой повязке,
с простреленной в бою ногой.

Так мы растём. Но по-иному
другие годы говорят:
лет восемнадцати из дому
уходим, смелые, подряд.

И вот уже под Петербургом
любуйся тучею сырой,
довольствуйся одним окурком
заместо ужина порой.

Глотай туман зелёный с дымом
и торопись ко сну скорей,
и радуйся таким любимым
посылкам наших матерей.

А дни идут. Уже не дети,
прошли три лета, три зимы,
уже по-новому на свете
воспринимаем вещи мы.

Позабываем бор сосновый,
реку и золото осин,
и скоро десятифунтовый
у самого родится сын.

Он подрастёт, горяч и звонок,
но где-то есть при свете дня,
кто говорит, что «мой ребёнок»
про бородатого меня.

Я их письмом не побалую
про непонятное своё.
Вот так и ходит вкруговую
моё большое бытиё.

Измерен весь земной участок,
и я, волнуясь и скорбя,
уверен, что и мне не часто
напишет сын мой про себя.

1936


Память.


По улице Перовской иду я с папироской,
пальто надел внакидку, несу домой халву;
стоит погода - прелесть, стоит погода - роскошь,
и свой весенний город я вижу наяву.

Тесна моя рубаха, и расстегнул я ворот,
и знаю, безусловно, что жизнь не тяжела -
тебя я позабуду, но не забуду город,
огромный и зелёный, в котором ты жила.

Испытанная память, она моя по праву, -
я долго буду помнить речные катера,
сады, Елагин остров и Невскую заставу,
и белыми ночами прогулки до утра.

Мне жить ещё полвека, - ведь песня не допета,
я многое увижу, но помню с давних пор
профессоров любимых и университета
холодный и весёлый, уютный коридор.

Проснулся город, гулок, летят трамваи с треском...
И мне, - не лгу, поверьте, - как родственник, знаком
и каждый переулок, и каждый дом на Невском,
Московский, Володарский и Выборгский райком.

А девушки... Законы для парня молодого
написаны любовью, особенно весной, -
гулять в саду Нардома, знакомиться - готово...
ношу их телефоны я в книжке записной.

Мы, может, постареем и будем стариками,
на смену нам - другие, и мир другой звенит,
но будем помнить город, в котором каждый камень,
любой кусок железа навеки знаменит.

1936


Сын.

Только голос вечером услышал,
молодой, весёлый, золотой,
ошалелый, выбежал - не вышел -
побежал за песенкой за той.
Тосковать, любимая, не стану -
до чего кокетливая ты,
босоногая, по сарафану
красным нарисованы цветы.
Я и сам одетый был фасонно:
галифе парадные, ремни,
я начистил сапоги до звона,
новые, шевровые они.
Ну, гуляли... Ну, поговорили, -
по реке темнее и темней, -
и уху на первое варили
мы из краснопёрых окуней.
Я от вас, товарищей, не скрою:
нет вкусней по родине по всей
жаренных в сметане - на второе -
неуклюжих, пышных карасей.
Я тогда у этого привала
подарил на платье кумачу.
И на третье так поцеловала -
никаких компотов не хочу.
Остальное молодым известно,
это было ночью, на реке,
птицы говорили интересно
на своём забавном языке.
Скоро он заплачет, милый, звонко,
падая в пушистую траву.
Будет он похожий на сомёнка,
я его Семёном назову.
Попрошу чужим не прикасаться,
побраню его и похвалю,
выращу здорового красавца,
в лётчики его определю.
Постарею, может, поседею,
упаду в тяжёлый, вечный сон,
но надежду всё-таки имею,
что меня не позабудет он.

1935


У меня была невеста.


У меня была невеста,
Белокрылая жена.
К сожаленью, неизвестно,
Где скитается она:
То ли в море, то ли в поле,
То ли в боевом дыму, -
Ничего не знаю боле
И тоскую потому.
Ты кого нашла, невеста,
Песней чистою звеня,
Задушевная, заместо
Невесёлого меня?
Ты кого поцеловала
У Дуная, у Оки,
У причала, у обвала,
У обрыва, у реки?
Он какого будет роста,
Сколько лет ему весной,
Подойдёт ли прямо, просто
Поздороваться со мной!
Подойдёт - тогда, конечно,
Получай, дружок, зарок:
Я скажу чистосердечно,
Чтобы он тебя берёг,
Чтобы ты не знала горя,
Альпинистка - на горе,
Комсомолка - где-то в море
Или, может, в Бухаре.

1935


Вечер.


Гуси-лебеди пролетели,
чуть касаясь крылом воды,
плакать девушки захотели
от неясной ещё беды.
Прочитай мне стихотворенье,
как у нас вечера свежи,
к чаю яблочного варенья
мне на блюдечко положи.
Отчаёвничали, отгуляли,
не пора ли, родная, спать, -
спят ромашки на одеяле,
просыпаются ровно в пять.
Вечер тонкий и комариный,
погляди, какой расписной,
завтра надо бы за малиной,
за пахучею, за лесной.
Погуляем ещё немного,
как у вас вечера свежи!
Покажи мне за ради бога,
где же Керженская дорога,
обязательно покажи.
постоим под синей звездою.
День ушёл со своей маетой.
Я скажу, что тебя не стою,
что тебя называл не той.
Я свою называю куклой -
брови выщипаны у ней,
губы крашены спелой клюквой,
а глаза синевы синей.
А душа - я души не знаю.
Плечи тёплые хороши.
Земляника моя лесная,
я не знаю её души.
Вот уеду. Святое слово,
не волнуясь и не любя,
от Ростова до Бологого
буду я вспоминать тебя.
Золотое твоё варенье,
кошку рыжую на печи,
птицу синего оперения,
запевающую в ночи.

30 сентября 1934, Н. Петергоф


Соловьиха.


У меня к тебе дела такого рода,
что уйдёт на разговоры вечер весь, -
затвори свои тесовые ворота
и плотней холстиной окна занавесь.
Чтобы шли подруги мимо, парни мимо,
и гадали бы и пели бы, скорбя:
«Что не вышла под окошко, Серафима?
Серафима, больно скучно без тебя...»
Чтобы самый ни на есть раскучерявый,
рвя по вороту рубахи алый шёлк,
по селу Ивано-Марьину с оравой
мимо окон под гармонику прошёл.
Он всё тенором, всё тенором, со злобой
запевал - рука протянута к ножу:
«Ты забудь меня, красавица, попробуй...
я тебе тогда такое покажу...
Если любишь хоть всего на половину,
подожду тебя у крайнего окна,
постелю тебе пиджак на луговину
довоенного и тонкого сукна...»
А земля дышала, грузная от жиру,
и от омута Соминого левей
соловьи сидели молча по ранжиру,
так что справа самый старый соловей.
Перед ним вода - зелёная, живая -
мимо заводей несётся напролом, -
он качается на ветке, прикрывая
солвьиху годовалую крылом.
И трава грозой весеннею измята,
дышит грузная и тёплая земля,
голубые ходят в омуте сомята,
поларшинными усами шевеля.
А пиявки, раки ползают по илу,
много ужаса вода в себе таит...
Щука - младшая сестрица крокодилу -
неживая возле берега стоит...
Соловьиха в тишине большой и душной...

Вдруг ударил золотистый вдалеке,
видно, злой и молодой и непослушный,
ей запел на соловьином языке:
«По лесам, на пустырях и на равнинах
не найти тебе прекраснее дружка -
принесу тебе яичек муравьиных,
нащиплю в постель я пуху из брюшка.
Мы постелем наше ложе над водою,
где шиповники все в розанах стоят,
мы помчимся над грозою, над бедою
и народим два десятка соловьят.
Не тебе прожить, без радости старея,
ты, залётная, ни разу не цвела,
вылетай же, молодая, поскорее
из-под старого и жёсткого крыла».

И молчит она, всё в мире забывая, -
я за песней, как за гибелью, слежу...
Шаль накинута на плечи пуховая...
«Ты куда же, Серафима?» - «Ухожу».
Кисти шали, словно пёрышки, расправя,
влюблена она, красива, нехитра -
улетела. Я держать её не вправе -
просижу я возле дома до утра.
Подожду, когда заря сверкнёт по стёклам,
золотая сгаснет песня соловья -
пусть придёт она домой с красивым, с тёплым -
меркнут глаз его татарских лезвия.
От неё и от него пахнуло мятой,
он прощается у крайнего окна,
и намок в росе пиджак его измятый
довоенного и тонкого сукна.

5 апреля 1934


Из летних стихов.


Всё цвело. Деревья шли по краю
розовой, пылающей воды;
я, свою разыскивая кралю,
кинулся в глубокие сады.
Щеголяя шёлковой обновой,
шла она. Кругом росла трава.
А над ней - над кралею бубновой -
разного размера дерева.
Просто куст, осыпанный сиренью,
золотому дубу не под стать,
птичьему смешному населенью
всё равно приказано свистать.
И на дубе тёмном, на огромном,
тоже на шиповнике густом,
в каждом малом уголке укромном
и под начинающим кустом,
в голубых болотах и долинах
знай свисти и одтыха не жди,
но на тонких на ногах, на длинных
подошли, рассыпались дожди.
Пролетели. Осветило снова
золотом зелёные края -
как твоя хорошая обнова,
Лидия весёлая моя?
Полиняла иль не полиняла,
как не полиняли зеленя, -
променяла иль не променяла,
не забыла, милая, меня?

Вечером мы ехали на дачу,
я запел, веселья не тая, -
может, не на дачу - на удачу, -
где удача верная моя?
Нас обдуло ветром подогретым
и туманом с медленной воды,
над твоим торгсиновским беретом
плавали две белые звезды.
Я промолвил пару слов резонных,
что тепла по Цельсию вода,
что цветут в тюльпанах и газонах
наши областные города,
что летит особенного вида -
вырезная - улицей листва,
что меня порадовала, Лида,
вся подряд зелёная Москва.
Хорошо - забавно - право слово,
этим летом красивее я.
Мне понравилась твоя обнова,
кофточка зелёная твоя.
Ты зашелестела, как осина,
глазом повела своим большим:
- Это самый лучший... Из Торгсина...
Импортный... Не правда ль? Крепдешин...
Я смолчал. Пахнуло тёплым летом
от листвы, от песен, от воды -
над твоим торгсиновским беретом
плавали две белые звезды.
Доплыли до дачи запылённой
и без уважительных причин
встали там, где над Москвой зелёной
звёзды всех цветов и величин.

Я сегодня вечером - не скрою -
одинокой птицей просвищу.
Завтра эти звёзды над Москвою
с видимой любовью разыщу.

1934



***


Под елью изнурённой и громоздкой,
что выросла, не плача ни о ком,
меня кормили мякишем и соской,
парным голубоватым молоком.

Она как раз качалась на пригорке,
природе изумрудная свеча.
От мякиша избавленные корки
собака поедала клокоча.

Не признавала горести и скуки
младенчества животная пора.
Но ель упала, простирая руки,
погибла от пилы и топора.

Пушистую траву примяли около,
и ветер иглы начал развевать.
Потом собака старая подохла,
а я остался жить да поживать.

Я землю рыл, я тосковал в овине,
я голодал во сне и наяву,
но не уйду теперь на половине
и до конца как надо доживу.

И по чьему-то верному веленью -
такого никогда не утаю -
я своему большому поколенью
большое предпочтенье отдаю.

Прекрасные, тяжёлые ребята, -
кто не видал - воочию взгляни, -
они на промыслах Биби-Эйбата,
и на пучине Каспия они.

Звенящие и чистые, как стёкла,
над ними ветер дует боевой...
Вот жалко только, что собака сдохла
и ель упала книзу головой.

1933


***


Без тоски, без грусти, без оглядки,
сокращая житие на треть,
я хотел бы на шестом десятке
от разрыва сердца умереть.

День бы синей изморозью капал,
небо бы тускнело вдалеке,
я бы, задыхаясь, падал на пол,
кровь ещё бежала бы в руке.

Песни похоронные противны.
Саван из легчайшей кисеи.
Медные бы положили гривны
на глаза заплывшие мои.

И уснул я без галлюцинаций,
белый и холодный, как клинок.
От общественных организаций
поступает за венком венок.

Их положат вперемешку, вместе -
к телу собирается народ,
жалко - большинство венков из жести, -
дескать, ладно, прах не разберёт.

Я с таким бы предложеньем вылез
заживо, покуда не угас,
чтобы на живые разорились -
умирают в жизни только раз.

Ну, да ладно. И на том спасибо.
Это так, для пущей красоты.
Вы правы, пожалуй, больше, ибо
мёртвому и мёртвые цветы.

Грянет музыка. И в этом разе,
чтобы каждый скорбь воспринимал,
все склоняются. Однообразен
похоронный церемониал.

..............................

Впрочем, скучно говорить о смерти,
попрошу вас не склонять главу,
вы стихотворению не верьте, -
я ещё, товарищи, живу.

Лучше мы о том сейчас напишем,
как по полированным снегам
мы летим на лыжах, песней дышим
и работаем на страх врагам.

1933


Ящик моего письменного стола В.Стеничу

Я из ряда вон выходящих
сочинений не сочиню,
я запрячу в далёкий ящик
то, чего не предам огню.

И, покрытые пыльным смрадом,
потемневшие до костей,
как покойники, лягут рядом
клочья мягкие повестей.

Вы заглянете в стол. И вдруг вы
отшатнётесь - тоска и страх:
как могильные черви, буквы
извиваются на листах.

Муха дохлая - кверху лапки,
слюдяные крылья в пыли.
А вот в этой багровой папке
стихотворные думы легли.

Слушай - и дребезжанье лиры
донесётся через года
про любовные сувениры,
про январские холода,

про звенящую сталь Турксиба
и «Путиловца» жирный дым,
о моём комсомоле - ибо
я когда-то был молодым.

Осторожно, рукой не трогай -
расползётся бумага. Тут
всё о девушке босоногой -
я забыл, как её зовут.

И качаюсь, большой, как тень, я,
удаляюсь в края тишины,
на халате моём сплетенья
и цветы изображены.

И какого дьявола ради,
одуревший от пустоты,
я разглядываю тетради
и раскладываю листы?

Но наполнено сердце спесью,
и в зрачках моих торжество,
потому что я слышу песню
сочинения моего.

Вот летит она, молодая,
а какое горло у ней!
Запевают её, сидая
с маху конники на коней.

Я сижу над столом разрытым,
песня наземь идёт с высот,
и подкованым бьёт копытом,
и железо в зубах несёт.

И дрожу от озноба весь я -
радость мне потому дана,
что из этого ящика песня
в люди выбилась хоть одна.

И сижу я - копаю ящик,
и ушла моя пустота.
Нет ли в нём каких завалящих,
но таких же хороших, как та?

1933


***

Я замолчу, в любови разуверясь, -
она ушла по первому снежку,
она ушла - какая чушь и ересь
в мою полезла смутную башку.

Хочу запеть, но это словно прихоть,
я как не я, и всё на стороне, -
дымящаяся папироса, ты хоть
пойми меня и посоветуй мне.

Чтобы опять от этих неполадок,
как раньше, не смущаясь ни на миг,
я понял бы, что воздух этот сладок,
что я во тьме шагаю напрямик.

Что не пятнал я письма слёзной жижей
и наволочек не кусал со зла,
что всё равно мне, смуглой или рыжей,
ты, в общем счёте подлая, была.

И попрощаюсь я с тобой поклоном.
Как хорошо тебе теперь одной -
на память мне флакон с одеколоном
и тюбики с помадою губной.

Мой стол увенчан лампою горбатой,
моя кровать на третьем этаже.
Чего ещё? - Мне только двадцать пятый,
мне хорошо и весело уже.

1933



Песня о встречном.


Нас утро встречает прохладой,
Нас ветром встречает река.
Кудрявая, что ж ты не рада
Весёлому пенью гудка?

Не спи, вставай, кудрявая!
В цехах звеня,
Страна встаёт со славою
На встречу дня.

И радость поёт, не скончая,
И песня навстречу идёт,
И люди смеются, встречая,
И встречное солнце встаёт —

Горячее и бравое,
Бодрит меня.
Страна встаёт со славою
На встречу дня.

Бригада нас встретит работой,
И ты улыбнёшься друзьям,
С которыми труд, и забота,
И встречный, и жизнь — пополам.

За Нарвскою заставою,
В громах, в огнях,
Страна встаёт со славою
На встречу дня.

И с ней до победного края
Ты, молодость наша, пройдёшь,
Покуда не выйдет вторая
Навстречу тебе молодёжь.

И в жизнь вбежит оравою,
Отцов сменя.
Страна встаёт со славою
На встречу дня.

...И радость никак не запрятать,
Когда барабанщики бьют:
За нами идут октябрята,
Картавые песни поют.

Отважные, картавые,
Идут, звеня.
Страна встаёт со славою
На встречу дня!

Такою прекрасною речью
О правде своей заяви.
Мы жизни выходим навстречу,
Навстречу труду и любви!

Любить грешно ль, кудрявая,
Когда, звеня,
Страна встаёт со славою
На встречу дня.

1932


В нашей волости.


По ночам в нашей волости тихо,
Незнакомы полям голоса,
И по синему насту волчиха
Убегает в седые леса.
По полям, по лесам, по болотам
Мы поедем к родному селу.
Пахнет холодом, сеном и потом
Мой овчинный дорожный тулуп.
Скоро лошади в мыле и пене,
Старый дом, донесут до тебя.
Наша мать приготовит пельмени
И немного поплачет любя.
Голова от зимы поседела,
Молодая моя голова.
Но спешит с озорных посиделок
И в сенцах колобродит братва.
Вот и радость опять на пороге -
У гармошки и трели, и звон;
Хорошо обжигает с дороги
Горьковатый первач-самогон.
Только мать поглядит огорчённо,
Перекрестит меня у дверей.
Я пойду посмотреть на девчонок
И с одною уйду поскорей.
Синева... И от края до края
По дорогам гуляет луна...
Эх ты, волость моя дорогая
И дорожная чашка вина!..

1927



Лошадь.


Дни-мальчишки, вы ушли, хорошие,
Мне оставили одни слова, -
И во сне я рыженькую лошадь
В губы мягкие расцеловал.

Гладил уши, морду тихо гладил
И глядел в печальные глаза.
Был с тобой, как и бывало, рядом,
Но не знал, о чём тебе сказать.

Не сказал, что есть другие кони,
Из железа кони, из огня...
Ты б меня, мой дорогой, не понял,
Ты б не понял нового меня.

Говорил о полевом, о прошлом,
Как в полях, у старенькой сохи,
Как в лугах немятых и некошеных
Я читал тебе свои стихи...

Мне так дорого и так мне любо
Дни мои любить и вспоминать,
Как, смеясь, тебе совал я в губы
Хлеб, что утром мне давала мать.

Потому ты не поймёшь железа,
Что завод деревне подарил,
Хорошо которым землю резать,
Но нельзя с которым говорить.

Дни-мальчишки, вы ушли, хорошие,
Мне оставили одни слова, -
И во сне я рыженькую лошадь
В губы мягкие расцеловал.

1925



СЕргей Александровичич Есенин был кумиром Бориса Корнилова. В 1925 г. Корнилов очень хотел встретиться в Питере с Великим поэтом ... но увы, этому не суждено было случится!!!

[Juliette]

Смех живет во мне с тобою...

Смех живет во мне с тобою,
А искусство – мать, отец,
Ты прикрыл меня рукою –
Я сняла с тебя венец.

Короля сорвали с трона.
И беги за мной скорей...
У меня твоя корона,
Между нами сто морей…

Если чем – то обменялись,
Не тревожься, ерунда…
Ведь с тобою мы остались,
Не сказав, друг другу да…

Что за мелочь, где - то в чем – то
Расставаться не хотим,
И послав друг друга к черту,
В небо к ангелу летим.

Ольга Мироненко

[Juliette]

Разлука

Нам у разлуки спрашивать не надо:
Где даты замело непониманьем,
Где спряталась бескровная улыбка,
И бледность, распростертая молчаньем.

Им утешеньем – слезы, вот отрада!
А вкус мартини – дерзкий и пьянящий…
Уходит солнце в тучи, зыбко…
И где же мир мой настоящий?

Я тень свою отдать была бы рада,
Чтобы увидеть, чем живешь, как любишь…
Роза любви раскрылась пылко..
Сорвешь, иль нет, но все ж погубишь…

Ольга Мироненко

[Juliette]

Если б хотела я - счастья,
Я не искала б любовь…
Всепоглощающей страсти
Я отдаю себя вновь.
Алым цветком распустился
Огненно красный пожар!
В танце магическом слился,
Звезды ночные кружа…

Мне твои губы раскроют
Нежную пагубность слов,
И поцелуи покроют,
Переполняя любовь,
Матово – белые формы -
Манящий образ в ночи,
Все нарастающим штормом
Бешено сердце стучит.

Легкий туман весь пронизан,
Первою вспышкой лучей…
Как упоительно близок
Страстный язык тех ночей…
Шепчут деревьев кроны
Сказки печальной конец;
Рифмой забытою тронет
Терна кровавый венец.

Нет у любви – изъяна –
Только итог такой:
Неизлечимой раной
Ложный сквозит покой.

Ольга Мироненко

[Juliette]

Горе

Захлебнулось горе криком
И слезами вновь умытым
Подкатилось под порог.
Пламя ветром раздувает
Серым пеплом посыпает
Отпечатки наших ног.
Вы водою окропите,
От огня скорей спасите
Тех, кто выжить как-то смог.
Безутешною вдовою
С непокрытой головою
Одинокий крест стоит...
И над этим вот крестом
Над распятым над Христом
Ворон черный все кружит.
Только ветер там бывает
И могилу эту знает,
В той могиле смерть лежит.

Ольга Мироненко

[Juliette]

Узник стальных догматов...

Узник стальных догматов,
Брошенный в свору тех,
Кто строчил компроматы
И так ненавидел смех.
Крах опустевших кварталов,
И равнодушье толпы,
Кто – то бредет устало,
Весь обрастая в пыль.
Не замечая встречных -
Так потускнели глаза,
Сколько времени? – Вечность…
И … не вернуть все назад…

Ольга Мироненко

[Juliette]

*****
Нет однозначных жизненных решений,
И мы идем с собой на компромиссы,
За все земные наши прегрешенья,
Молитвы шлем в заоблачные выси.

Ольга Мироненко

[Juliette]

К читателю

В минуту одиночества возьми
Стихи перелистни мои, читатель,
Интимно обо всем поговорим,
И полежим … в одной кровати.
И одиночество отступит и уйдет,
Как темнота с рассветом исчезает,
И если к тебе кто - нибудь зайдет,
Ответишь так: у меня гость, я – занят.

Ольга Мироненко

[Juliette]

Люблю...

Люблю грозу
и снег
и дождь,
Когда в одном дыхании слито…
Вино… еще ведь
не допито,
Как эта
сладостная
дрожь…

Ольга Мироненко

[Juliette]

Между небом и землей

Чтобы разбиться – нужно взлететь,
Чтоб приземлиться – нужно суметь,
Ветром упругим, став ему другом,
В гости до бога ввысь полететь!

Чувство свободы, радость полета,
Вновь у штурвала – бог самолета,
Выстрелом ночи ты озабочен,
Каждая трасса – вызов пилоту!

Хочется круче – вот и отмерьте
Цифр нескончаемой круговерти!
Скоростью мысли, чтоб не зависли,
Миг отделяет жизни от смерти...

Ольга Мироненко

[Juliette]

Не фантастика!

Как удар в мозгу -
не фантастика!
Эта жирная
черная
свастика!
И как розовые
туманы...
Боги! Дайте небесной манны!
Дайте выпить забвения
вволю!
Чтоб не слышать стенаний и боли!
Так назвали мир -
" не от бога",
Дыр глазницами
зрит убого!
Полчища
ангелов
поднебесья
Служили по людям адскую мессу...
О чем же так тоскует небо?
Что кажется сном -
быль!!! ... как небыль...

Ольга Мироненко