Образ Есенина

[Margo]

Рубцов вообще с трепетом относился к Есенину. Вот что пишет Л. Дебрина:
"К Есенину у Рубцова было совершенно особенное отношение. Есенин был его глубинной потаенной болью. Когда его спрашивали, любил ли он Есенина, он буквально кричал: «Нет!» И тут же переводил разговор на другое. Он не мог о нем говорить, потому что мучительно, иступленно его любил. Однако со мной он говорил о нем постоянно. Восхищение перемешивалось с болью. Рассказывал о своей поездке в Константинове. Там в книге отзывов есть и его запись. Рубцов резко возражал, когда ему говорили: «Ты, Коля, как Есенин». О своей единственности, непохожести на других он знал. Он часто восклицал:
— Жизнь моя! До чего ж ты моя!"

ПОСЛЕДНЯЯ ОСЕНЬ


Его увидев, люди ликовали,
Но он-то знал, как был он одинок.
Он оглядел собравшихся в подвале,
Хотел подняться, выйти... и не смог!

И понял он, что вот слабеет воля,
А где покой среди больших дорог?!
Что есть друзья в тиши родного поля,
Но он от них отчаянно далек!

И в первый раз поник Сергей Есенин,
Как никогда, среди унылых стен...
Он жил тогда в предчувствии осеннем
Уж далеко не лучших перемен.

1968

[Ксю]

Из сборника Николай рубцов "Тихая моя родина":
Годы службы на эсминце прошли под знаком поэзии Сергея Есенина, которого именно в это времяРоссия открывала заново. рязанский прозаик Валентин Сафронов, служивший с Николаем Рубцовым, рассказывает: "Коля прочитал все, что было у меня о Есенине... Брат прислал мне двухтомник Есенина, вышедший в 56-м в Госиздате. Светло-сиреневый переплет, зеленое пятно неприхотливого пейзажа на обложке. Вот это был праздник! Мне и теперь они дороже многих печатных изданий... Тогда, в машинном отделении, мы не читали друг другу собственных стихов. Даже, кажется, и в голову не пришло читать себя. Говорили только о Есенине".
Вечерние стихи

Когда в окно осеннний ветер свищет
И вносит в жизнь смятенье и тоску, -
Не усидеть мне в собственном жилище,
Где в час такой меня никто не ищет, -
Я уплыву за Вологду-реку!

Перевезет меня дощатый катер
С таким родным на мачте огоньком!
Перевезет меня к блондинке Кате,
С которой я, пожалуй что некстати,
Так много лет - не больше чем знаком.

Она спокойно служит в ресторане,
В котором дело так заведено,
Что на окне стоят цветы герани,
И редко здесь бывает голос брани,
И подают кадуйское вино.

В том ресторане мглисто и уютно,
Он на волнах качается чуть-чуть,
Пускай сосед поглядывает мутно
И задает вопросы поминутно, -
Что ж из того? Здесь можно отдохнуть!

Сижу себе, разглядывая спину
Кого-то уходящего в плаще,
Хочу запеть про тонкую рябину,
Или про чью-то горькую чужбину,
Или о чем-то русском вообще.

Вникаю в мудрость древних изречений
О сложном смысле жизни на земле.
Я не боюсь осенних помрачнений!
Я полюбил ненастный шум вечерний,
Огни в реке и Вологду во мгле.
Смотрю в окно и вслушиваюсь в звуки,
Но вот, явившись в светлой полосе,
Идут к столу, протягивают руки
Бог весть откуда взявшиеся други.
- Скучаешь?
- Нет! Присаживайтесь все...

Вдоль по мосткам несется листьев ворох, -
Видать в окно, - и слышен ветра стон,
И слышен волн печальный шум и шорох,
И, как живые, в наших разговорах
Есенин, Пушкин, Лермонтов, Вийон.

Когда опять на мокрый дикий ветер
Выходим мы, подняв воротники,
Каким-то грустным таинством на свете
У темных волн, в фонарном тусклом свете
пройдет прощанье наше у реки.

И снова я подумаю о Кате,
О том, что ближе буду с ней знаком,
О том, что это будет очень кстати,
И вновь домой меня уносит катер
с таким родным на мачте огоньком...

[Данита]

Из воспоминаний Н. Вольпин.


"С некоторых пор в «Стойле Пегаса» появилась ежевечерней посетительницей некая, как мы ее звали, мадам Д., жена преуспевающего дельца. Ей лет тридцать пять. Мало приятное лицо, резкий голос, дурные манеры (плохо понятая свобода богемы!). Однажды она сидела за столиком в «Стойле» и вела игру с приведенными кем-то двумя красивыми борзыми: протягивала и тут же отводила руку с лакомым куском. Гримаса на лице показывала при этом две страсти: жадность и обнаженную похоть. А дня через два я увидела в просторней задней комнате за кухней «Стойла» игравшего с теми же борзыми Есенина. Как естественно красивы были широкие взмахи его руки, сколько человеческой любви и даже, казалось мне, уважения к превосходным породистым животным выявлялось на лице! И почему так оно мне сейчас знакомо, это новое лицо Сергея? На кого он так неожиданно похож? Ну, конечно же: Праксителев Гермес! "

[robinzon]

Не знаю, на сколько это в тему, просто не знаю, куда можно выложить этот топик..
Решила сюда.

http://www.erudition.ru/referat/printre ... 348_1.html
Происхождение фамилий Рязанской области.

Была приятно удивлена, встретив там фамилию Есенина. Оказывается, дедушка нашего Сережи был изначально Есенькиным, а до времени реформ 60-х годов 19 века писался как Никита Осипов...

Правда, так и не понятно, от какого корня фамилия: то ли от осени, то ли от ясеня..

[Катерина]

Что-то у меня на этой ссылке пусто...

[robinzon]

Катя, странно... Попробуй еще раз попозже.
На всякий случай выкладываю сюда про Есенина (только).

Есенин.

В многочисленных книгах и статьях о Сергее Есенине нередко утверждается,что в его фамилии звучат языческие корни — овсень, таусень или что она происходит от слова «осень», по-церковнославянски «есень».

А один из зарубежных исследователей-литературоведов, профессор Ренато Поджиоли в книге «Поэты России. 1890—1930 годы», опубликованной в США в
1960 году, заявляет, что мотивы тоски, увядания, осени, дескать, не
случайны в творчестве Есенина, что они предопределены его фамилией, образованной «от славянского корня, означающего «осень».

Между тем утверждение, что фамилия поэта происходит то ли от языческого,
то ли от церковнославянского корня, не более чем миф, возникший в начале
20-х годов и никакими документами не подтвержденный, один из многих
мифов, выпавших на долю поэта.

В 1895 году, 21 сентября по старому стилю, 3 октября по новому и селе
Константинове у Александра Никитича и Татьяны Федоровны Есениных родился
сын, который был назван Сергеем. Он был третьим ребенком в семье,
первенцы Есениных — мальчик и девочка — умерли в грудном возрасте. Дом
Есениных в то время был выше теперешнего дома-музея, построенного в 1924
году на месте очередного пепелища. Тот, в котором родился Есенин, был
построен дедом его Никитой Осиповичем Есениным. Маленький приусадебный
участок, меньший, чем у соседей, вынудил деда Никиту поставить высокий
дом, с виду двухэтажный, с амбарным помещением на первом этаже.
«Есениным» дед Никита стал со времени реформ 60-х годов прошлого века,
до этого писался как Никита Осипов, так был и записан в метрической
книге при рождении. «Осипов» было его фамилией по имени отца. Отчества в
современном его понимании в те годы, до отмены крепостного права
крестьянам положено не было.

В первой половине прошлого века, вплоть до 1864 года, как об этом
свидетельствуют старые Константиновские метрические книги, хранящиеся
ныне в Государственном архиве Рязанской области, у Константиновских
крестьян родовых, постоянных или наследственных фамилий не было вовсе.
Родится в семье Ивана сын Прокопий, и в дальнейшем во всех
обстоятельствах своей жизни, всякого рода метрических записях именуется
он Прокопием Ивановым. Когда же, в свою очередь, родится у Прокопия сын,
например Василий, то становится этот Василий Василием Прокопьевым, а
отнюдь не Ивановым. Крестьянская фамилия, другими словами, жила лишь в
продолжение одной жизни. Умирал человек — исчезала фамилия.

Зачем крестьянину постоянная, родовая фамилия, размышляли власть имущие.
Помещику такая фамилия нужна, городскому жителю нужна; чиновнику,
священнику и офицеру не помеха, а крестьянину не к чему, обойдется…

И обходилось. Сотни лет обходились.

Появится в Константиновской церкви городской и чиновный, к нему совсем
другое отношение. Родилась 19 июня 1862 года в Константинове девочка,
названная Агриппиной. О ее родителях Павел Миртов, священник, записал
необычно: «Рязанской Ямской Слободы экономический крестьянин Иван
Григорьев Казарин и законная его жена Агриппина Герасимова, оба
православного вероисповедания». И восприемники в этом случае были особые
— «Села Кузьминска Ильиной церкви диакон Федор Стефанов Серебров и села
Константинова жена священника Мария Андреевна Миртова».

Фамилия другого деда Есенина, по матери,— Федора Андреевича Титова, —
как раз этого деда Есенин упоминает в своих автобиографиях — была до
1864 года «Андреев». 7 апреля 1863 года он женился, и Павел Миртов в
отделе втором метрической книги «Бракосочетавшиеся» записал в отношении
жениха: «Г-на Олсуфьева временнообязанный крестьянин Федор Андреев,
православного вероисповедания, первым браком». В графе «Лета жениха» он
проставил: «18 лет». В отношении невесты Павел Миртов записал: «Того же
г-на временнообязанная крестьянка Наталья Евтихиева, православная,
первым браком». В графе «Лета невесты» появилась запись: «16 лет». Эту
бабушку Есенина называли по отчеству «Евтеевной», упрощенно и
благозвучнее от трудно произносимого «Евтихиевна».

После отмены крепостного права все крестьяне были поставлены перед
необходимостью в обзаведении постоянными фамилиями. У константиновских
крестьян такие фамилии стали писаться в метрических книгах с 1864 года.

18 марта 1865 года Никита Осипов был впервые записан под новой фамилией.
В этот день у «г-на Олсуфьева временнообязанного крестьянина Карпа
Никитина Горохова и законной его жены Марфы Федотовой» родилась дочь
Дарья. По этому случаю в графе «Звание, имя, отчество и фамилии
восприемников» Павел Миртов записал: «Того же г-на временнообязанные
крестьянин Никита Осипов Есенькин и крестьянка Феодосия Никитина
Титова».

Не из седых древних времен, не от язычества пришла фамилия великого
русского советского поэта; ее непривычная для нашего уха основа,
первоначальный вариант явился с марта 1865 года.

Вновь введенные фамилии у крестьян постоянно путались и искажались в
метрических книгах — новое это дело было так необычно для крестьян, а
может быть, и для причта. Никиту Осиповича и двух его братьев — Григория
и Якова — записывают то как «Есенькиных», то как «Есинькиных».
«Есенькиными», впрочем, они пишутся гораздо чаще.

В 1866-1870 годах в различных отделах метрических книг встречаются и
другие Есенькины: Федор Сергеев Есенькин, Стефан Максимов Есенькин,
Назар Стефанов Есенькин, Андрей Назаров Есенькин, Димитрий Назаров
Есенькин, Мария Назарова Есенькина.

Ни одного Есенина, или Ясинина, или Ясенина нет ни в эти годы, ни ранее
а метрических книгах. Однако то ли по многочисленности Есенькиных в
Константинове, то ли по какой иной причине три брата оказываются от
прежнией фамилии и изменяют ее. С 1870 года они Есенины или Есинины.
Берут фамилию «Есенины» и ряд других Есенышных. Другие константиновские
Есенькины фамилию не меняют. Так, в числе присутствующих на сельской
сходке 12 октября 1914 года наряду с матерью Сергея Есенина — она была
записана как Татьяна Ясинина — отмечен некий Аким Есинкин.

Впервые фамилия «Есенин» записывается 26 октября 1870 года в отделе
втором метрической книги «О бракосочетающихся». В графе «Звание, имя,
отчество и вероисповедание жениха и которым браком» проставляется: «Г.
Олсуфьева временнообязанный' крестьянин Никита Осипов Есенин,
православного вероисповедания, первым браком». В графе «Лета жениха»—
27. В графе «Звание, имя, отчество, фамилия и вероисповедание невесты и
которым браком» записано: «Того же г. временнообязанная крестьянка
Агриппина Панкратова, православного вероисповедания, первым браком».
«Лета невесты»—16. Невесте не нравится имя «Агриппина», и она называет
себя в течение всей жизни «Грушей» или «Аграфеной». Она-то, Аграфена
Панкратьевна, и стала через 25 лет бабушкой Сергея Есенина.

Образование фамилий в Константинове, судя по метрическим книгам, шло
тремя основными путями.

Путь первый, преимущественный — образование фамилий от временной фамилии
отца, то есть от имени деда. Таким образом, пошли фамилии Титовых,
Никитиных, Данилиных, Власовых, Евстратовых, Сафроновых, Ефремовых,
Исаевых, Поликарповых и других.

Путь второй. Некоторые, более известные в селе по прозвищам и свыкшиеся
с ними, брали эти прозвища в качестве своих постоянных фамилий. Отсюда в
Константинове Цыгановы, Гороховы, Морозовы, Баланцовы, За-миновы,
Солякины, Хрековы, Коноваловы, Вракины, Ежовы, Медведевы, Рыбкины,
Комаровы, Силькины, Дорожкины, Кочетковы, Русаковы, Конькины, Хоботовы.
Широкое распространение прозвищ издавна было особенностью Константинова,
как, пожалуй, и всех других русских сел и деревень. Моего деда в
тверской деревне и всех его потомков нарекли Шевёлкиными и больше знали
по этому прозвищу, чем по фамилии.

Хлесткими прозвищами наделяют в Константинове до сих пор.

Никита Осипович Есенин слыл в Константинове человеком обстоятельным,
спокойным и уравновешенным, как, впрочем, и его братья. А поскольку к
тому же был Никита Осипович человеком грамотным, умел толково разные
бумаги да прошения властям писать — качество в то время крайне редкое,—
он в течение нескольких лет был сельским старостой. Правда, в молодости
отмаялся он блажью. Вздумалось ему уйти в монастырь в монахи и, хотя
свое намерение он вскоре забыл и в 27 лет, как мы видели, женился на
шестнадцатилетней, его все же прозвали в селе «монахом», а молодую его
жену — «монашкой».

Существует и другое толкование прозвища Есениных. По широко
распространенному в селе мнению, «монахами» Есениных стали называть
из-за того, что Аграфена Панкратьевна из года в год пускала на постой
монахов из монастыря Иоанна Богослова в Пощипове, что поблизости
Константинова. Собирая деньги на монастырские нужды, ходили они с иконой
по окрестным деревням и селам. Аграфена Панкратьевна отводила им место
внизу, в нижнем этаже дома, где сначала был амбар, а одно время и лавка,
которая была прикрыта после того, как Никите Осиповичу стало очевидно,
что дела идут не так, как ему хотелось бы. Торговлю вели и оба его
брата, Григорий и Яков. У Якова дела шли успешнее, чем у братьев, и
константиновские старики еще в конце 60-х годов перечисляли с видимым
оживлением, что можно было купить в его лавке — сахар, пряники, которые
именовали «жамками», подсолнухи, подсолнечное масло, конфеты, керосин,
называвшийся почему-то «газом». Фунт газа стоил у Якова Осиповича 4
копейки. Торговали и держали чайные в Константинове еще несколько
человек, что вело к здоровой конкуренции между ними и разумным
ценам. По рассказам стариков, торговое дело можно было начать или
закрыть, не испрашивая особого разрешения. Предпринимательская
инициатива была в почете, ничего зазорного в ней не видели...

Монахи, которых пускала в нижнее помещение Аграфена Панкратьевна, за
неимением там окон, открывали на улицу ворота. Попивали за столом чаек
из самовара и рассуждали, сколь раньше, когда не так была перенаселена
деревня, жилось легче, сколь вольготнее, сколь щедрее были
пожертвования...

Ну и, наконец, третий способ возникновения постоянных фамилий в
Константинове в 1864-1870 годах.

По нему были образованы константиновские фамилии: Федины, Тимохины,
Ерошины. В их основе не полное имя – «Федор», «Тимофей»,

«Ерофей», а употребляемое в повседневном обиходе «Федя» или прозвище —
«Тимоха», «Ероха». Сюда же можно отнести константиновские фамилии
«Меркушкины», «Поликушкины», образованные от прозвищ — «Меркушка»,
«Поликушка».

По-видимому, следуя именно этому пути, была образована фамилия
«Есенькины», и как производная от нее и более благозвучная — «Есенины».

А

????_

????_?лся как «Ясинин», другой двоюродный дед, Яков Осипович, слыл и
подписывался «Ясениным», неграмотных Аграфену Панкратьевну и Татьяну
Федоровну писали на сельских сходках то как «Ясениных», то как
«Ясининых», отца Сергея — то «Ясениным», то «Есениным».

В целом же в Константинове в повседневном обиходе знали друг друга — и
соответственно обращались — не столько по фамилиям, сколько по
прозвищам. «Я до школы даже не слышала, что мы Есенины, — вспоминает
Екатерина Александровна Есенина, — Сергей прозывался Монах, я и Шура —
Монашки».

Сам Сергей Есенин в начале своей литературной деятельности называл себя
нередко «Ясениным».

В.С.Чернявский в своих воспоминаниях о Сергее Есенине «Первые шаги»
рассказывается о знакомстве с ним 28 марта 1915 года: «Нам послышалось
не «Есенин», а «Ясенин», и мы невольно произвели эту фамилию не то от
«ясности», не то от «ясеня»...»

И.Н.Розанов вспоминает, что Есенина он увидел впервые на литературном
вечере 21 января 1916 года: «Распорядитель объявил, что стихи будет
читать сначала Клюев, потом... последовала незнакомая фамилия. «Ясенин»,
послышалось мне. Это легко осмысливалось: «Ясень». И когда через полгода
я купил только что вышедшую «Радуницу», я не без удивления увидал, что
фамилия автора начинается с «Е» и что происходит она не от «ясень», а от
«осень» — по-церковнославянски «есень»».

Как в действительности образовалась фамилия, мы знаем.

Услышав первый раз фамилию, Чернявский и Розанов, а за ними потом и А.
Н. Толстой — авторы весьма уважаемые, тут же начали искать ее корень по
созвучию, забыв, как сложны, многообразны и неизведанны были пути
образования фамилий. Так в связи с фамилией Есенина возник миф.

Первое появившееся в печати в январе 1914 года в журнале «Мирок»
стихотворение Есенина «Береза» было под псевдонимом «Аристон». «Вначале
он хотел было писать под псевдонимом «Аристон» (так назывался

начинавший получать распространение в то время музыкальный ящик), —
вспоминает друг детства и отрочества Сергея Есенина Николай
Сардановский. — Своими глубокомысленными экскурсами в смутную для меня
область греческого языка я всячески стремился выяснить ему неудачность
его псевдонима. Его собственная фамилия казалась довольно звучной, но
все-таки ему хотелось изменить свою фамилию, и он был намерен своей
литературной фамилией избрать Ясенин, имея в виду большую эффектность
этой фамилии, тем более что, по его словам, эта фамилия в их роду
является более правильной и его дяди пишутся этой фамилией».

Он выбрал для себя, в конце концов, фамилию «Есенин». Именно она, а не
«Ясенин», как мы видели, наиболее «правильная» со времени ее образования
в 1865—1870 годах.

Есенин поднялся к высотам поэтического мастерства и мирового признания
из недр народных. Таким происхождением от народа, от бесфамильных в
течение веков крепостных, а затем «временнообязанных г-на Олсуфьева» с
полным правом можно гордиться.

[Катерина]

Спасибо!

[Леонсия]

Как интересно!

[Ксю]

Спасибо огромное!

[Данита]

Мне вот тоже показались интересными В СРАВНЕНИИ эти 2 воспоминания. Судите сами.

------------------------

Первое:

M. ГОРЬКИЙ "СЕРГЕЙ ЕСЕНИН"


В седьмом или восьмом году, на Капри, Стефан Жеромский рассказал мне и болгарскому писателю Петко Тодорову историю о мальчике, жмудине или мазуре, крестьянине, который, каким-то случаем, попал в Краков и заплутался в нем. Он долго кружился по улицам города и все не мог выбраться на простор поля, привычный ему. А когда наконец почувствовал, что город не хочет выпустить его, встал на колени, помолился и прыгнул с моста в Вислу, надеясь, что уж река вынесет его на желанный простор. Утонуть ему не дали, он помер оттого, что разбился.
Незатейливый рассказ этот напомнила мне смерть Сергея Есенина. Впервые я увидал Есенина в Петербурге в 1914 году 1, где-то встретил его вместе с Клюевым. Он показался мне мальчиком пятнадцати — семнадцати лет. Кудрявенький и светлый, в голубой рубашке, в поддевке и сапогах с набором, он очень напомнил слащавенькие открытки Самокиш-Судковской, изображавшей боярских детей, всех с одним и тем же лицом. Было лето, душная ночь, мы, трое, шли сначала по Бассейной, потом через Симеоновский мост, постояли на мосту, глядя в черную воду. Не помню, о чем говорили, вероятно, о войне: она уже началась. Есенин вызвал у меня неяркое впечатление скромного и несколько растерявшегося мальчика, который сам чувствует, что не место ему в огромном Петербурге.
Такие чистенькие мальчики — жильцы тихих городов, Калуги, Орла, Рязани, Симбирска, Тамбова. Там видишь их приказчиками в торговых рядах, подмастерьями столяров, танцорами и певцами в трактирных хорах, а в самой лучшей позиции — детьми небогатых купцов, сторонников «древлего благочестия».
Позднее, когда я читал его размашистые, яркие, удивительно сердечные стихи, не верилось мне, что пишет их тот самый нарочито картинно одетый мальчик, с которым я стоял, ночью, на Симеоновском и видел, как он, сквозь зубы, плюет на черный бархат реки, стиснутой гранитом.
Через шесть-семь лет я увидел Есенина в Берлине, в квартире А. Н. Толстого 2. От кудрявого, игрушечного мальчика остались только очень ясные глаза, да и они как будто выгорели на каком-то слишком ярком солнце. Беспокойный взгляд их скользил по лицам людей изменчиво, то, вызывающе и пренебрежительно, то, вдруг, неуверенно, смущенно и недоверчиво. Мне показалось, что в общем он настроен недружелюбно к людям. И было видно, что он — человек пьющий. Веки опухли, белки глаз воспалены, кожа на лице и шее — серая, поблекла, как у человека, который мало бывает на воздухе и плохо спит. А руки его беспокойны и в кистях размотаны, точно у барабанщика. Да и весь он встревожен, рассеян, как человек, который забыл что-то важное и даже неясно помнит — что именно забыто им.
Его сопровождали Айседора Дункан и Кусиков.
— Тоже поэт, — сказал о нем Есенин, тихо и с хрипотой.
Около Есенина Кусиков, весьма развязный молодой человек, показался мне лишним. Он был вооружен гитарой, любимым инструментом парикмахеров, но. кажется, не умел играть на ней. Дункан я видел на сцене за несколько лет до этой встречи, когда о ней писали как о чуде, а один журналист удивительно сказал: «Ее гениальное тело сжигает нас пламенем славы».
Но я не люблю, не понимаю пляски от разума, и не понравилось мне, как эта женщина металась по сцене. Помню — было даже грустно, казалось, что ей смертельно холодно, и она, полуодетая, бегает, чтоб согреться, выскользнуть из холода.
У Толстого она тоже плясала, предварительно покушав и выпив водки. Пляска изображала как будто борьбу тяжести возраста Дункан с насилием ее тела, избалованного славой и любовью. За этими словами не скрыто ничего обидного для женщины, они говорят только о проклятии старости.
Пожилая, отяжелевшая, с красным, некрасивым лицом, окутанная платьем кирпичного цвета, она кружилась, извивалась в тесной комнате, прижимая ко груди букет измятых, увядших цветов, а на толстом лице ее застыла ничего не говорящая улыбка.
Эта знаменитая женщина, прославленная тысячами эстетов Европы, тонких ценителей пластики, рядом с маленьким, как подросток, изумительным рязанским поэтом являлась совершеннейшим олицетворением всего, что ему было не нужно. Тут нет ничего предвзятого, придуманного вот сейчас; нет, я говорю о впечатлении того тяжелого дня, когда, глядя на эту женщину, я думал: как может она почувствовать смысл таких вздохов поэта:

Хорошо бы, на стог улыбаясь,
Мордой месяца сено жевать! 3

Что могут сказать ей такие горестные его усмешки:

Я хожу в цилиндре не для женщин —
В глупой страсти сердце жить не в силе —
В нем удобней, грусть свою уменьшив,
Золото овса давать кобыле 4.

Разговаривал Есенин с Дункан жестами, толчками колен и локтей. Когда она плясала, он, сидя за столом, пил вино и краем глаза посматривал на нее, морщился. Может быть, именно в эти минуты у него сложились в строку стиха слова сострадания:

Излюбили тебя, измызгали... 5

И можно было подумать, что он смотрит на свою подругу, как на кошмар, который уже привычен, не пугает, но все-таки давит. Несколько раз он встряхнул головой, как лысый человек, когда кожу его черепа щекочет муха.
Потом Дункан, утомленная, припала на колени, глядя в лицо поэта с вялой, нетрезвой улыбкой. Есенин положил руку на плечо ей, но резко отвернулся. И снова мне думается: не в эту ли минуту вспыхнули в нем и жестоко и жалостно отчаянные слова:

Что ты смотришь так синими брызгами?
Иль в морду хошь?
...Дорогая, я плачу,
Прости... прости...

Есенина попросили читать. Он охотно согласился, встал и начал монолог Хлопуши. Вначале трагические выкрики каторжника показались театральными.

Сумасшедшая, бешеная кровавая муть!
Что ты? Смерть?

Но вскоре я почувствовал, что Есенин читает потрясающе, и слушать его стало тяжело до слез. Я не могу назвать его чтение артистическим, искусным и так далее, все эти эпитеты ничего не говорят о характере чтения. Голос поэта звучал несколько хрипло, крикливо, надрывно, и это как нельзя более резко подчеркивало каменные слова Хлопуши. Изумительно искренно, с невероятной силою прозвучало неоднократно и в разных тонах повторенное требование каторжника:

Я хочу видеть этого человека!

И великолепно был передан страх:

Где он? Где? Неужель его нет?

Даже не верилось, что этот маленький человек обладает такой огромной силой чувства, такой совершенной выразительностью. Читая, он побледнел до того, что даже уши стали серыми. Он размахивал руками не в ритм стихов, но это так и следовало, ритм их был неуловим, тяжесть каменных слов капризно разновесна. Казалось, что он мечет их, одно — под ноги себе, другое — далеко, третье — в чье-то ненавистное ему лицо. И вообще все: хриплый, надорванный голос, неверные жесты, качающийся корпус, тоской горящие глаза — все было таким, как и следовало быть всему в обстановке, окружавшей поэта в тот час.
Совершенно изумительно прочитал он вопрос Пугачева, трижды повторенный:

Вы с ума сошли?

— громко и гневно, затем тише, но еще горячей:

Вы с ума сошли?

И наконец совсем тихо, задыхаясь в отчаянии:

Вы с ума сошли?
Кто сказал вам, что мы уничтожены?

Неописуемо хорошо спросил он:

Неужель под душой так же падаешь, как под ношею?

И, после коротенькой паузы, вздохнул, безнадежно, прощально:

Дорогие мои...
Хор-рошие...

Взволновал он меня до спазмы в горле, рыдать хотелось. Помнится, я не мог сказать ему никаких похвал, да он — думаю — и не нуждался в них.
Я попросил его прочитать о собаке, у которой отняли и бросили в реку семерых щенят.
— Если вы не устали...
— Я не устаю от стихов, — сказал он и недоверчиво спросил:
— А вам нравится о собаке?
Я сказал ему, что, на мой взгляд, он первый в русской литературе так умело и с такой искренней любовью пишет о животных.
— Да, я очень люблю всякое зверье, — молвил Есенин задумчиво и тихо, а на мой вопрос, знает ли он «Рай животных» Клоделя 6, не ответил, пощупал голову обеими руками и начал читать «Песнь о собаке». И когда произнес последние строки:

Покатились глаза собачьи
Золотыми звездами в снег —

на его глазах тоже сверкнули слезы.

После этих стихов невольно подумалось, что Сергей Есенин не столько человек, сколько орган, созданный природой исключительно для поэзии, для выражения неисчерпаемой «печали полей» *, любви ко всему живому в мире и милосердия, которое — более всего иного — заслужено человеком. И еще более ощутима стала ненужность Кусикова с гитарой, Дункан с ее пляской, ненужность скучнейшего бранденбургского города Берлина, ненужность всего, что окружало своеобразно талантливого и законченно русского поэта.
* Слова С. Н. Сергеева-Ценского.

А он как-то тревожно заскучал. Приласкав Дункан, как, вероятно, он ласкал рязанских девиц, похлопав ее по спине, он предложил поехать:
— Куда-нибудь в шум, — сказал он.
Решили: вечером ехать в Луна-парк.
Когда одевались в прихожей, Дункан стала нежно целовать мужчин.
— Очень хороши рошен, — растроганно говорила она. — Такой — ух! Не бывает...
Есенин грубо разыграл сцену ревности, шлепнул ее ладонью по спине, закричал:
— Не смей целовать чужих!
Мне подумалось, что он сделал это лишь для того, чтоб назвать окружающих людей чужими.

Безобразное великолепие Луна-парка оживило Есенина, он, посмеиваясь, бегал от одной диковины к другой, смотрел, как развлекаются почтенные немцы, стараясь попасть мячом в рот уродливой картонной маски, как упрямо они влезают по качающейся под ногами лестнице и тяжело падают на площадке, которая волнообразно вздымается. Было неисчислимо много столь же незатейливых развлечений, было много огней, и всюду усердно гремела честная немецкая музыка, которую можно было назвать «музыкой для толстых».
— Настроили — много, а ведь ничего особенного не придумали, — сказал Есенин и сейчас же прибавил: — Я не хаю.
Затем, наскоро, заговорил, что глагол «хаять» лучше, чем «порицать».
— Короткие слова всегда лучше многосложных, — сказал он.
Торопливость, с которой Есенин осматривал увеселения, была подозрительна и внушала мысль: человек хочет все видеть для того, чтоб поскорей забыть. Остановясь перед круглым киоском, в котором вертелось и гудело что-то пестрое, он спросил меня неожиданно и тоже торопливо:
— Вы думаете, мои стихи — нужны? И вообще искусство, то есть поэзия — нужна?
Вопрос был уместен как нельзя больше, — Луна-парк забавно живет и без Шиллера.
Но ответа на свой вопрос Есенин не стал ждать, предложив:
— Пойдемте вино пить.
На огромной террасе ресторана, густо усаженной веселыми людями, он снова заскучал, стал рассеянным, капризным. Вино ему не понравилось:
— Кислое и пахнет жженым пером. Спросите красного, французского.
Но и красное он пил неохотно, как бы по обязанности. Минуты три сосредоточенно смотрел вдаль: там, высоко в воздухе, на фоне черных туч, шла женщина по канату, натянутому через пруд. Ее освещали бенгальским огнем, над нею и как будто вслед ей летели ракеты, угасая в тучах и отражаясь в воде пруда. Это было почти красиво, но Есенин пробормотал:
— Всё хотят как страшнее. Впрочем, я люблю цирк. А — вы?
Он не вызывал впечатления человека забалованного, рисующегося, нет, казалось, что он попал в это сомнительно веселое место по обязанности или «из приличия», как неверующие посещают церковь. Пришел и нетерпеливо ждет, скоро ли кончится служба, ничем не задевающая его души, служба чужому богу.
<1926>

ПРИМЕЧАНИЯ
Личные встречи Алексея Максимовича Горького (1888— 1936) с Есениным не были, видимо, особенно часты. Но творчество Есенина и сам он как человек постоянно занимали А. М. Горького.
Они познакомились в Петрограде в конце 1915 — начале 1916 года, и А. М. Горький сразу привлек молодого поэта к участию в только что организованном журнале «Летопись». В одном из первых номеров он намеревался опубликовать «Марфу Посадницу», но цензура запретила это произведение. Во второй книге журнала (февраль 1916 г.) появилось только стихотворение Есенина «Заглушила засуха засевки...».
Интерес к А. М. Горькому, к его творчеству пробудился у Есенина еще задолго до их личного знакомства. В 1914 году ему пришлось наблюдать, как восторженно встречали писателя рабочие сытинской типографии (см. об этом в воспоминаниях Н. А. Сардановского). Возможно, эти впечатления отразились и в его ответах на анкету о творчестве ряда писателей, в которой он отозвался об А. М. Горьком как о писателе, «которого не забудет народ» (см. об этом в воспоминаниях Л. М. Клейнборта).
Позже, в рецензии, посвященной первым сборникам пролетарских писателей, он отметил роль А. М. Горького как инициатора выпуска одного из них (см. V, 191). Даже в период 1917— 1918 годов, когда «крестьянский уклон» Есенина, казалось бы, должен был развести его с А. М. Горьким, выдвигавшим совсем иные идеи, в частности, о роли крестьянства в революции, — нет ни одного свидетельства об отчуждении их друг от друга. Напротив, именно в это время, 24 декабря 1917 года, стихотворения Есенина «То не тучи бродят за овином...» и «Заметает пурга...» появляются в горьковской «Новой жизни».
В июле 1925 года в письме, которое осталось неотосланным, Есенин писал А. М. Горькому: «Думал о Вас часто и много. <...> Я все читал, что Вы присылали Воронскому. Скажу Вам только одно, что вся Советская Россия всегда думает о Вас, где Вы и как Ваше здоровье. Оно нам очень дорого. <...> Желаю Вам много здоровья, сообщаю, что все мы следим и чутко прислушиваемся к каждому Вашему слову» (VI, 190). Об отношении Есенина к А. М. Горькому см. также воспоминания С. А. Толстой-Есениной в наст. изд.
Самоубийство Есенина произвело тяжелое впечатление на А. М. Горького. «Очень подавлен смертью Есенина», — сообщал он И. А. Груздеву 9 января 1926 года (Архив А. М. Горького, т. XI, с. 29—30). «Если б Вы знали, друг мой, — писал он Ф. Элленсу 7 февраля 1926 года, — какие чудесные, искренние и трогательные стихи написал он перед смертью, как великолепна его поэма «Черный человек», которая только что вышла из печати. Мы потеряли великого русского поэта...» (там же, т. VIII, с. 99).
В трагической судьбе Есенина А. М. Горький видел не просто драму конкретного человека, а нечто большее — отражение глубоких социальных конфликтов.
Он внимательно следил за тем, что писалось о Есенине, просил своих корреспондентов присылать ему все, что появлялось в печати. 7 июля 1926 года он сообщал С. А. Толстой-Есениной: «Газетные статейки о нем я все собрал, вероятно — все. Это очень плохо. Не пришлете ли Вы мне несколько — две-три — наиболее бесстыдные и плохие книжки о нем? Я хотел бы кое-что сказать по поводу их» (ЛР, 1965, 1 октября). Однако выполнить это намерение он не смог. 8 декабря 1926 года, посылая ей свои воспоминания о Есенине, он писал: «Предполагал я написать статью о нем, а не воспоминания о встрече с ним, но статья потребовала бы много времени, — ведь о Есенине можно и следует сказать очень много. Но, к сожалению, нет у меня времени написать статью» (там же).
Подробнее об истории взаимоотношений А. М. Горького и Есенина см.: Земсков В. Горький и Есенин — журн. «Урал», 1961, № 6; Эвентов И. С. С. Есенин в оценке М. Горького — сб. «Есенин и русская поэзия». Л., 1967; Вайнберг И. А. М. Горький и Сергей Есенин — ВЛ, 1985, № 9.
Воспоминания были впервые опубликованы с сокращениями в «Красной газете», веч. вып. Л., 1927, 5 марта; полностью в кн.: Горький М. Воспоминания. Рассказы. Заметки. Berlin, Kniga, 1927. Печатаются по тексту издания: Горький М. Полн. собр. соч., т. 20. М., Наука, 1974, с. 62—69.

1 Точная дата первой встречи А. М. Горького и Есенина не установлена. А. М. Горький пишет, что увидел его впервые вместе с Н. А. Клюевым. Следовательно, она состоялась не раньше октября 1915 г., когда Есенин после своего возвращения в Петроград из Константинова лично познакомился с Н. А. Клюевым. В феврале 1916 г. стихи Есенина печатаются в «Летописи». Тогда же он подарил А. М. Горькому «Радуницу» с надписью: «Максиму Горькому, писателю земли и человека, от баяшника соломенных суемов Сергея Есенина на добрую память. 1916 г. 10 февр. Пт.» (Личная библиотека А. М. Горького в Москве, кн. I. M., 1981, с. 151). Трудно предположить, что и публикация стихов в «Летописи», и дарственная надпись на книге не связаны с личными встречами, поэтому можно считать, что их знакомство состоялось между октябрем 1915-го и февралем 1916 г. Следовательно, слова в очерке «было лето, душная ночь», характеризующие время, когда произошла первая встреча, — ошибка памяти.
2 Есенин и Айседора Дункан приехали в Берлин 11 мая 1922 г. Судя по дарственной надписи Есенина на отдельном издании «Пугачева»: «Дорогому Алексею Максимовичу от любящего Есенина. 1922, май 17, Берлин» (Личная библиотека А. М. Горького в Москве, кн. I. M., 1981, с. 151), их встреча на квартире А. Н. Толстого произошла 17 мая. Об этой встрече см. также воспоминания Н. В. Крандиевской-Толстой.
3 Из стихотворения «Закружилась листва золотая...».
4 Из стихотворения «Я обманывать себя не стану...».
5 Эта строка и следующие цитируемые четыре строки — из стихотворения «Сыпь, гармоника. Скука... Скука...». У Есенина: «Что ж ты смотришь так синими брызгами?»
6 «Рай животных» — рассказ французского писателя Франсиса Жамма, а не Поля Клоделя.

"С.А. ЕСЕНИН В ВОСПОМИНАНИЯХ СОВРЕМЕННИКОВ" в 2-х тт.
М., «ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА», 1986.

----------

Второе:


Из воспоминаний Ирины Одоевцевой «На берегах Сены»


* * *
Я заканчиваю укладку чемоданов. Завтра утром я уезжаю в санаторию в Браунлаге, в Гарце.
Я уже провела в ней две недели перед Рождеством, бегала на лыжах, съезжала с гор на санках и даже побывала на Брокене, где чувствовала себя почти ведьмой.
В санатории жить приятно и весело. Я очень рада, что еду на целый месяц и хорошенько отдохну от беспрерывных берлинских развлечений.
Телефон на моем ночном столике звонит. Это Оцуп. Он зовет меня обедать. А после обеда танцевать.
Мы все очень часто танцуем во всяких “дилях” и дансингах. Оцуп даже возил меня в “Академию современного танца”, где седовласый Андрей Белый, сосредоточенно нахмурив лоб и скосив глаза, старательно изучал шимми и тустеп, находя в этом, казалось бы, легкомысленном времяпрепровождении ему одному открывающиеся поля метафизики.
— Я уж собираюсь ложиться,— говорю я в телефонную трубку.— Я ведь завтра утром... Но он перебивает меня.
— Знаю, знаю. А пообедать все же совершенно необходимо. И проститься тоже необходимо, ведь — “Кто может знать при слове расставанье, какая нам разлука предстоит?” Танцы — те действительно лучше отложить до вашего возвращения. Я буду у вас через десять минут. Согласны?
И я соглашаюсь.
Оцуп появляется у меня ровно через десять минут — он, как всегда, удивительно точен.
Это совсем не тот Оцуп, что в Петербурге — в высоких ярко-желтых сапогах, с всегдашним большим портфелем под мышкой. От комиссарского вида и помина не осталось.
В Берлине он превратился в элегантного, преуспевающего в делах “шибера” [спекулянт, от нем. Schieber ]. Хотя у него с “шибером”, как и с комиссаром, ничего общего нет. Он похож на картинку модного журнала в своем коротком пальто, в костюме оливкового цвета и остроносых, плоских башмаках, даже голос и манеры у него изменились. Только самодовольство все то же.
В Берлине ему живется “вольготно и привольно”. Его брат, тот самый, что работал в Шведском Красном Кресте, и здесь отлично устроился и широко помогает ему.
— Такси ждет внизу,— сообщает он, наскоро поздоровавшись со мной.
И вот мы у Ферстера, в знаменитом русском ресторане тех баснословных лет,— месте встреч всех эмигрантов.
Тут, как всегда, шумно и многолюдно. Метрдотель ведет нас к свободному столику. Но мы не успеваем дойти до него.
От длинного стола, уставленного никелированными ведрами и бутылками,— за ним явно “кутит”, а не обедает голосистая компания,— вдруг, с треском отбросив и уронив стул, вскакивает светловолосый молодой человек, стриженный под скобку.
Он бросается к нам, хватает руку Оцупа и трясет ее.
— Оцуп! И вы тут! Вот здорово! — звонко приветствует он его.— Идем, идем скорей к нам. С девушкой вашей, идем!
Оцуп, несмотря на всю свою самоуверенность, совершенно теряется под этим бурным натиском.
— Здравствуйте, Сергей Александрович. Э... Э... Э...— тянет он, как всегда, в минуты сомнения и нерешительности.— Мы, собственно, хотели ...э ...э ...э... пообедать.— И уже овладев собой, более уверенно: — Рад вас видеть, Есенин!
Так вот это кто,— вот он какой, неистовый скандалист Есенин. И правда, какой он напористый, налетающий, как вихрь, как смерч. Попадись такому,— голову оторвет!
Рука Есенина, выпустив руку Оцупа, описывает полукруг и властно берет меня за локоть:
— Идем!
И он, завладев моим локтем, уже ведет меня к своему столу. Оцуп идет за нами, невнятно бормоча не то протест, не то согласие.
Сидящие за столом с любопытством уставляются на нас с Оцупом.
— Будьте знакомы! — звонко выкрикивает Есенин: — Это Оцуп! Николай Оцуп, цеховщик и стихотворных дел мастер.— А эта девушка,— кивок светловолосой головы в мою сторону,— не знаю кто такая. Впервые вижу.
— Ирина Одоевцева! — вместо меня громко отвечает Оцуп.
Есенин широким взмахом руки указывает на всех сидящих за столом.
— А это моя кувырк-коллегия. Nomina sunt odiosa [имена ненавистные, одиозные(лат.)] Да настоящих имен среди них еще и нет. Но со временем, как нас учили, все они — так или иначе — прославятся. В разных областях, конечно, кто в литературной, а кто в уголовной.
Он садится на кем-то услужливо пододвинутый ему стул и приказывает своему соседу:
— Сократись! Уступи место Ирине Одоевцевой! А вы, Оцуп, не девушка — сами устраивайтесь и заказывайте все что хотите,— бросает он Оцупу.
Я сижу рядом с Есениным. Все это произошло так быстро, что я не успела произнести ни одного слова.
— Вот вы какая,— говорит Есенин, в упор, внимательно разглядывая меня, как предмет, выставленный напоказ в витрине магазина. — Не думал, что вы такая.
Меня раздражает его бесцеремонное обращение со мной. — Мне очень жаль, что я “не такая”,— насмешливо говорю я.— Но ничего не поделаешь! Такая, как есть, а не другая. Он добродушно смеется.
— Ну, жалеть-то тут не приходится. Скорее наоборот. Вы все об извозчиках и солдатах пишете. Я и полагал: мужеподобная, грубоватая. А на вас я как посмотрел, так и вспомнил свою же строчку: “О верю, верю, счастье есть”.
Я смущаюсь, я чувствую себя обезоруженной. Я очень люблю комплименты. Все же я не сразу сдаюсь.
— Вы цитируете самого себя. On n'est jarnais aussi bien servi que par soi-meme? [ Никто о тебе не позаботится так же хорошо, как ты сам (фр.) ]Так ведь? Он как будто не замечает моего язвительного тона.
— Вы знаете,— доверчиво продолжает он,— мне кажется, мы с вами давным-давно знакомы.
— Конечно,— я киваю,-— мы с вами встречались на углу Хеопсовой пирамиды. Отлично помню.
Он морщится.
— Бросьте, бросьте. Оставьте эти петербургские штучки вашим кислым эстеткам. Вам они совсем не к лицу. Так выражалась Ахматова, а злая оса Гиппиус, та еще больнее жалила. Сколько они мне крови испортили! Потом, конечно, тоже были готовы хвостиками вилять, когда я прославился. А сначала все кроме Блока и Городецкого, меня в штыки приняли. Особенно это воронье пугало, Гумилев. Холодом обдавали. Заморозить хотели.
Да, я знаю. В 1912 году Есенина действительно приняли более чем холодно, а ведь он — крестьянский самородок — приехал покорить Петербург! Как-то на каком-то чопорном приеме Гиппиус, наставив лорнет на его валенки, громко одобрила их: “Какие на вас интересные гетры!” Все присутствующие покатились со смеха.
Такие обиды не прощаются. И не забываются.
— Очень мне обидно было и горько, — говорит он.— Ведь я был доверчив, наивен...
И он действительно смотрит на меня своими васильковыми глазами — доверчиво и наивно. В нем — что-то очень не по годам молодое, даже мальчишеское, совсем не вяжущееся с его репутацией.
Лакей уставляет стол передо мной всевозможными закусками. Но у меня пропал аппетит. Как всегда, когда мне очень интересно, мне есть не хочется.
Есенин наливает мне рюмку водки.
Я качаю головой.
— Не пью.
— Напрасно! Вам необходимо научиться. Водка помогает.
— От чего помогает?..— спрашиваю я.
— От тоски. От скуки. Если бы не водка и вино, я уже давно смылся бы с этого света! Еще девушки, конечно. Влюбишься, и море по колено! Зато потом, как после пьянки, даже еще хуже. До ужаса отвратительно.
Он на минуту замолкает.
— Вот еще животные. Лошади, коровы, собаки. С ними я всегда, с самого детства, дружил. Вы хорошо сделали, что ввели свою обмызганную лошадь в рай. Крестьяне животных совсем не понимают. Как они грубы и жестоки с ними. Ужас! А я их всегда любил и жалел. В десять лет я еще ни с одной девушкой не целовался, не знал, что такое любовь, а целуя коров в морду, просто дрожал от нежности и волнения. Ноздри мягкие и губы такие влажные, теплые, и глаза у них до чего красивые! И сейчас еще, когда женщина мне нравится, мне кажется, что у нее коровьи глаза. Такие большие, бездумные, печальные. Вот как у Айседоры. А шампанею,— перебивает он себя,— вы непременно должны выпить. За нашу встречу! Хоть один бокал.
И я чокаюсь с ним и пью.
Кругом шумят, но я слышу только то, что говорит Есенин. Я гляжу на него. Нет, я не могу поверить, что это тот самый хулиган-скандалист. Он так трогательно нежен. Он нежный, нежный, “нежности нежней!”. Просто, по Маяковскому, “не мужчина, а облако в штанах”. И до чего очарователен.
Ресторан совсем опустел. Пора уходить. Лакеи подают ему на тарелке сложенный счет с отогнутым уголком, в нем вписано многозначное число. Есенин обрывает на полуслове начатую фразу и, совершенно переменившись, деловито и сосредоточенно начинает проверять счет.
— Э, нет, врешь! Не проведешь! Никакого омара никто не требовал. Не было омара! — заявляет он лакею.
— Извиняюсь. В конце стола тот господин, кажется, заказали-с,— оправдывается неуверенно лакей.
— Врешь! Шашлык они заказали-с,— отчеканивает Есенин,— шашлык-с! И он тут помечен.— Он достает из кармана карандаш и вычеркивает омара.— И шампаней не семь, а шесть бутылок.— Он снова вычеркивает что-то, затем усердно подсчитывает и, вынув из кармана пиджака толстую пачку кредиток, рассчитывается. Должно быть, он хорошо, даже очень хорошо, оставил на чай. И метрдотель и лакеи провожают нас с поклонами.
Швейцар подает ему пальто необычайного фасона. Таких в Берлине никто не носит. Где только он раздобыл его? Он почему-то называет его “пальмерстон”.
Он ухарски надевает шляпу набекрень. На его пушистой, светловолосой голове шляпа, криво посаженная, кажется до смешного неуместной. Он говорит:
— Айда! Едем в Аделон, к Айседоре! Она рада будет — заждалась меня. Едем! Не все, конечно.— И он начинает отбирать тех членов кувырк-коллегии, которых он удостоит чести взять с собой сегодня в Аделон, к Айседоре.

Мы едем в такси втроем. Я посередине, слева Оцуп, справа Есенин.
Они переговариваются через меня. Есенин говорит:
— Как хорошо, что вы сегодня пришли к Ферстеру, ловко вышло. Я ведь и сам не собирался туда, хотел с Айседорой в какой-нибудь шикарный немецкий Weinstube[ресторан, винный погребок (нем.)] — она это любит — пообедать, да перед самым выходом портился с ней. Часто мы с ней ругаемся. Вздорная баба, к тому же иностранная — не понимает меня, ни в грош не ставит.
— Может быть, тогда нам лучше к ней не ехать? Неудобно, раз она сердится,— начинает тянуть Оцуп.
— Вздор,—перебивает его Есенин.- Я вас только предупреждаю. Если она будет ерепениться и морду воротить, не обращайте внимания, а вклейте ей какой-нибудь комплимент позабористее по женской части. Сразу растает. Она ведь, в сущности, неплохая и даже очень милая иногда.
У меня слегка шумит в голове от непривычного шампанского. Я смотрю, прищурившись, в окно такси на пустые унылые ночные улицы Берлина. От фонарей тянутся длинные, острые лучи, совсем как когда-то в детстве от лампадки.
— А ведь могли и не встретиться,— продолжает Есенин.— Теперь давайте каждый день видеться. Завтра с утра, то есть в час, приходите туда же к Ферстеру завтракать, а потом закатимся куда-нибудь за город, в “зеленое”, как немцы говорят. Согласны? Идет?..
Это уже ко мне.
— Нет,— отвечаю я,— нет. Не идет. Завтра в девять часов утра я уезжаю в Браунлаге, в санаторию. Он быстро наклоняется ко мне:
— То есть вы хотели ехать, но не поедете. Побоку поездку в санаторию. К черту ее. Отложите недели на две, пока я буду в Берлине. Я качаю головой:
— Невозможно. Меня ждут. Я уже списалась, и комната мне оставлена.
Он пожимает плечами.
— Велика важность, подумаешь! Пошлем телеграмму с отказом и все тут. Вот и Оцуп такого же мнения.
— Не совсем... э-э-э,— тянет Оцуп,—- все же неудобно, раз решено. И Георгий Иванов...
— Ну, кто о муже думает, когда он в Париже.— Есенин берет меня за локоть.— Вы не можете уехать, раз я не хочу.
В темноте его светлые голубые глаза кажутся прозрачными. Я смотрю в них, как сквозь стекло, и мне кажется, что я действительно вижу — ему очень хочется, чтобы я осталась.
— Нет,— я вздыхаю,- к сожалению, не могу.
— Не можете? Правда? — переспрашивает он, растягивая слова.
— А что вы скажете, если я сам приеду к вам, в вашу санаторию? Махну туда?
Я не могу скрыть своей радости!
— Я буду вас ждать! Приезжайте! Непременно приезжайте! Он откидывает голову.
— Так, — произносит он, будто ставит точку, и, помолчав: — Только я не приеду. Не ждите. И даже письма вам не напишу. Скатертью дорога! Но вы когда-нибудь пожалеете. Да поздно будет.
Автомобиль останавливается.
Оцуп помогает мне выйти из него, Есенин расплачивается с шофером.
Мы входим в Аделон. Остальные члены кувырк-коллегии уже тут и ждут в холле, не решаясь без Есенина подняться к Айседоре.
Есенин окидывает их взглядом:
— Все тут? Ну, пошли,— командует он.
Он первый входит в широкий лифт, остальные за ним. Потом, под его же предводительством, по обитому бобриком коридору все чинно, попарно следуют за ним.
Он останавливается перед одной из дверей и, не постучав, открывает ее и входит через прихожую в нарядную гостиную с большим роялем в углу.
— Вот и мы! — провозглашает он.— Принимай гостей, Айседора.
Айседора Дункан — я узнаю ее по портретам — сидит в глубоком кресле, обитом розовым шелком. На ней похожее на хитон сиреневое платье без рукавов. Светлые волосы уложены “улитками” на ушах. На плечах длинный шарф.
У нее бледное, ничего не выражающее, слегка опухшее лицо и какой-то неподвижный, отсутствующий взгляд.
— Эсенин, — не то с упреком, не то радостно вскрикивает сна и сразу встает с кресла, разогнувшись как спираль.
Есенин бросает прямо на ковер свой пальмерстон и садится в ее кресло, далеко протянув перед собой ноги в модных плоских ботинках “шимми”.
Она с полуулыбкой поднимает его шляпу и пальто, вешает их в прихожей и любезно здоровается с Оцупом и мной. Есенин не нашел нужным нас с ней познакомить, но это, по-видимому, ее не удивляет.
Я смотрю на нее. Нет, она не такая, как ее описывали еще в Петербурге,— грузная, дряблая. Напротив, она стройна и похожа на статую. Не только телом, но и лицом. Кажется, что она, как статуя, смотрит — по Гегелю — не глазами, а всем телом.
Члены кувырк-коллегии, успевшие снять свои пальто в прихожей, скромно рассаживаются поодаль.
— Шампанею,— приказывает Есенин.— И чаю, кофе, конфет, фруктов. Живо. Ванька, тащи тальянку. Я буду частушки петь.
Лакей разносит чай, кофе, печенье, шампанское. Гости, присмиревшие было, снова начинают шуметь.
Есенин, подыгрывая себе на гармонике, залихватски и ритмично выкрикивает слова частушек.
Ему бурно хлопают:
— Еще, Сережа, еще. Жарь! Жарь!
Весело? Нет, здесь совсем не весело. Не только не весело, но как-то удивительно неуютно. И хотя в комнате тепло, кажется, что из завешанных розовыми бархатными шторами окон тянет сквозняком и сыростью. Что-то неблагополучное в воздухе, и даже хрустальная люстра светится как-то истерически ярко среди дыма от папирос.
Есенин здесь совсем другой, чем там, в ресторане, в такси. В нем какое-то озорство и удаль, похожие на хулиганство. Ничего не осталось от его райской нежности и наивной доверчивости.
Айседора садится на диван, рядом со мной, и заводит разговор — о себе и обо мне. Очень женский, очень интимный разговор.
— Как хорошо, что с вами можно говорить по-английски. Ведь друзья Есенина ни слова, кроме как на своем языке, не знают. Это страшно тяжело. И надоело. Ах, до чего надоело! Он самовлюбленный эгоист, ревнивый, злой. Никогда не выходите замуж за поэта,— неожиданно советует она мне.
Я смеюсь:
— Я уже жена поэта.
Она неодобрительно качает головой:
— Пожалеете, и как еще, об этом! Вот увидите. Поэты отвратительные мужья и плохие любовники. Уж поверьте мне. Хуже даже, чем актеры, профессора, цирковые борцы и спортсмены. Недурны — военные и нотариусы. Но лучше всех — коммивояжеры. Вот это действительно любовники.— И она начинает восхвалять качества и достоинства коммивояжеров.— А поэты,— продолжает она,— о них и говорить не стоит — хлам! Одни словесные достижения. И большинство из них к тому же пьяницы, а алкоголь, как известно, враг любовных утех.
Есенин подходит к дивану, неуверенно ставя ноги, будто идет по скользкому льду. Пьян он или только притворяется? Его васильковые глаза неестественно блестят, точно стеклянные. Он тяжело садится рядом с Айседорой.
— Ну что, как у вас тут? Вздоры да уморы — бабьи разговоры? — насмешливо спрашивает он меня.— Жалуется на меня? А вы уши развесили? Так! Так! А лучше бы она сплясала Любопытно, занятно она пляшет. Спляши, Айседора! — обращается он уже не ко мне, а к ней.— Спляши, слышь! — Он резким движением сдергивает с ее плеч длинный шарф и протягивает его ей.— Ну, allez! go on! Валяй!
Она, вся по-птичьи встрепенувшись, растерянно смотрит на него.
— Пляши! — Уже не просит, а приказывает он.— Айда! Живо! Allez! — и он начинает наяривать на гармонике.
Она встает. Неужели она будет танцевать перед этой полупьяной кувырк-коллегией? И разве она может танцевать под эти ухарские, кабацкие раскаты?
Она прислушивается к ним, будто соображая что-то, потом, кивнув Есенину, выходит на середину комнаты какой-то развязной походкой.
Нет, это уже не статуя. Она преобразилась. Теперь она похожа на одну из тех уличных женщин, что “любовь продают за деньги”. Она медленно движется по кругу, перебирая бедрами. подбоченясь левой рукой, а в правой держа свой длинный шарф, ритмически вздрагивающий под музыку, будто и он участвует в ее танце.
В каждом ее движении и в ней самой какая-то тяжелая, чувственная, вульгарная грация, какая-то бьющая через край, неудержимо влекущая к себе пьянящая женственность.
Темп все ускоряется. Шарф извивается и колышется. И вот я вижу — да, ясно вижу, как он оживает, как шарф оживает и постепенно превращается в апаша. И вот она уже танцует не с шарфом, а с апашем.
Апаш, как и полагается, сильный, ловкий, грубый хулиган, хозяин и господин этой уличной женщины. Он, а не она, ведет этот кабацкий, акробатический танец, властно, с грубой животной требовательной страстью подчиняя ее себе, то сгибает ее до земли, то грубо прижимает к груди, и она всецело покоряется ему. Он ее господин, она его раба. Они кружатся все быстрей и быстрей...
Но вот его движения становятся менее грубыми. Он уже не сгибает ее до земли и как будто начинает терять власть над ней. Он уже не тот, что в начале танца.
Теперь уже не он, а она ведет танец, все более и более подчиняя его себе, заставляя его следовать за ней. Выпрямившись, она кружит его, ослабевшего и покорного, так, как она хочет. И вдруг резким и властным движением бросает апаша, сразу превратившегося снова в шарф, на пол и топчет его ногами.
Музыка сразу обрывается.
И вот женщина стоит, вся вытянувшись и высоко подняв голову, застыв в торжествующей победоносной позе.
Гром и грохот восторженных криков и аплодисментов. Один из членов кувырк-коллегии кидается перед ней на колени.
— Божественная, дивная Айседора! Мы, все мы недостойны даже ножку вашу целовать.— И он в каком-то пьяном упоении действительно целует ковер под ее ногами.
Но она как будто даже не замечает его. Есенин смотрит на нее. По его исказившемуся лицу пробегает судорога.
— Стерва! Это она меня!..— Громко отчеканивает он.
Он подходит к столу, уставленному стаканами и никелированными ведрами с шампанским. Трясущейся рукой наливает себе шампанское, глотает его залпом и вдруг с перекосившимся, восторженно-яростным лицом бросает со всего размаха стакан о стену.
Звон разбитого стекла. Айседора по-детски хлопает в ладоши и смеется:
— It's for good luck! [ Это на счастье! (англ.)]
Есенин вторит ей лающим смехом:
— Правильно! В рот тебе гудлака с горохом! Что же вы, черти, не пьете, не поете: многая лета многолетней Айседоре, тудыть ее в качель! Пляшите, пейте, пойте, черти! — кричит он хрипло и надрывно, наполняя стаканы.— И чтобы дым коромыслом чтобы все ходуном ходило! Смотрите у меня!
Оцуп берет меня за локоть:
— Пора. Ведь вам завтра рано вставать. И вообще пора. Дальнейшего вам видеть не полагается.
Я согласна.
— Да, пора. Надо только проститься с ними.
— Нет, не надо, незачем,— решает Оцуп.— Начнут уговаривать, не пускать. Просто улизнем. Они и не заметят.
И они действительно не замечают.
Мы осторожно пробираемся в прихожую, находим свои пальто и шляпы и, стараясь не шуметь, закрываем за собой дверь, спускаемся в лифте.
Полутемный холл пуст.
На улице дождь. Швейцар с огромным красным зонтиком провожает нас до такси.
Я снова смотрю в окно такси на спящий ночной тоскливый Берлин. Мне начинает казаться, что я плачу, что не капли дождя стекают по стеклу окна такси, а слезы по моим щекам.
— Досадно, что Жоржа не было с нами,— говорит Оцуп, удивительно забавный вечер. Просто необычайно удачный. А вы капризничали, не хотели ехать обедать.
— Я лучше бы не ездила,— быстро говорю я.— Я радовалась, что завтра вечером буду в санатории, а теперь мне так грустно. И все отвратительно. Господи, до чего грустно и отвратительно!
— Что с вами? — удивленно спрашивает Оцуп.— Совсем на вас не похоже. С чего это вы раскисли? С одного стакана шампанского. Ведь я видел — вы только один стакан...
Неужели он не понимает? Не чувствует? Я вздыхаю:
— Бедный Есенин! Мне так жаль, так жаль его.
— Жаль его? — возмущенно переспрашивает он.— Жаль Есенина? Ну, это вы бросьте! Жалеть его абсолютно не за что. Редко кому, как ему, в жизни везет. Не по заслугам везет. Дарованьице у него маленькое, на грош, на полушку, а он всероссийскую славу, как жар-птицу, за хвост поймал, женился, пусть на старой, но все-таки мировой знаменитости и отправился в турне по Европе и Америкам. Лучше уж, раз у вас такие большие запасы жалости, пожалейте всех бедных, бездомных эмигрантов, да и тех, кто в России мучаются, а не счастливчика Есенина,— уже с раздражением запальчиво заканчивает он.
Он ждет, что я начну с ним спорить.
Но я не спорю.
— Вы правы. Мне всех жалко. Господи, как жестока жизнь, как несчастны люди! Все без исключения. Особенно Есенин и она, Айседора. Ведь и ей очень тяжело...
Когда я вернулась из санатории, Есенин уже уехал в Америку.
Письма от него я так и не получила. Ведь он сказал мне, что не напишет. Но я почему-то все же думала, что он вспомнит обо мне, вспомнит и напишет.
Мне почему-то казалось, что мы еще непременно встретимся. Не сейчас, так когда-нибудь потом. Но встретимся непременно. И только когда до Парижа дошло известие о самоубийстве Есенина и мне стало ясно, что другой встречи с ним у меня никогда не будет, я заплакала, будто потеряла близкого друга.

[Анхен]

Не знаю, на сколько это в тему, просто не знаю, куда можно выложить этот топик..
Решила сюда.

http://www.erudition.ru/referat/printre ... 348_1.html
Происхождение фамилий Рязанской области.

Была приятно удивлена, встретив там фамилию Есенина. Оказывается, дедушка нашего Сережи был изначально Есенькиным, а до времени реформ 60-х годов 19 века писался как Никита Осипов...

Правда, так и не понятно, от какого корня фамилия: то ли от осени, то ли от ясеня..

Одно свое письмо отцу Сергей Есенин надписал так: Ясенину А.

[Данита]

Одно свое письмо отцу Сергей Есенин надписал так: Ясенину А.

И еще открытку я видела, там тоже Ясенину А. Н.

[Данита]

Что бы было если бы Есенин в это же время жил, но был бы не таким, а другим? Например, сельским учителем, глубоко верующим??? Кто вообще может такое представить? Я – нет!!! Это исключено!
Есенин избранный, на его примере показана русская душа и именно в то тяжелое время!!! Вот оно истинное лицо Есенина!!! Нам просто показан пример настоящего русского, да, грешного, но доброго, любящего свою землю!!!! И как бы тяжело не было, голод, война, разруха, террор, евреи эти и все проч.. а душа живет, она не лжет.
Она дышит. Она настоящая, понимаете?
И вот за это только нельзя не НЕ любить Есенина!!! Это человек, который отдавал себя без остатка, он не греб под себя, не подстраивался, он само обнаженное чувство!!!! А его любовь к Родине? Если бы сегодня хоть сотую долю этой любви да всем нам! Особенно тем, кто имеют хоть какую-то власть!!! Все бы изменилось, все!!!

Вот поэтому и клевещут на него, зарывают его глубже и глубже!!!
(о, я такое тут понаписала. Аж у самой мурашки…)

===
...
Плачет где-то иволга, схоронясь в дупло.
Только мне не плачется — на душе светло.
…
1910

РУСЬ СОВЕТСКАЯ
…
Ах, родина, какой я стал смешной!
На щеки впалые летит сухой румянец.
Язык сограждан стал мне как чужой,
В своей стране я словно иностранец.
…
1924

[Данита]

С.П.Есенина. Весна 2004 г.


Моя то мать была совсем девчонкой и поэтому она его помнила отчетливо, ведь в детстве все запоминается очень хорошо. И у нее воспоминания о нем, как об очень теплом, очень спокойном как о… скорее как об отце. С отцом ведь она почти не росла, а с Сергеем Александровичем она провела очень много лет и именно в том возрасте, когда ребенок в себя все впитывает.

Они жили у Бениславской в то время все, семья была большая – Галина Артуровна, Сергей Александрович, Екатерина Александровна, Александра Александровна. Они все жили у Бениславской в этой небольшой 17-метровой комнатушке. Естественно человек, работающий творчески, ему же нужны особые условия, все были подчинены этому. Это было заведено, шел какой-то семейный уклад. Точно также люди, когда он приезжал в Константиново, все подчинено было его работе. Уважение к его труду было колоссальное.
А трудился он неимоверно много. Я не знаю, когда он успевал пить до такой степени, чтобы его волоком приволакивали. Ведь воспоминания эти, как мне кажется,.. это люди, которые зарабатывали себе дешевую славу на имени Есенина. И все старались показать, что они были его друзьями. И они знали Есенина от и до, и они все видели, все понимали, все его спасали, все его лечили… все принимали участие. И никто до сих пор о нем не смог сказать ничего путного. Вот именно нужно было сказать какую-то гадость. Вот с чем это связано – не понятно. Зависть, что ли – какое чувство всеми ими руководило?
Никогда не ругался. Это не было заведено, Александр Никитич не позволил бы в доме этого. Он был настолько интеллигентным человеком, что в доме это совершенно не признавалось. Не то, что матом не ругался, а вот мама вспоминала – самое страшное для нее было, когда он говорил: - Эх ты, дурная». Вот это было самое большое наказание, если она, что-то делала не так.
Вообще-то человек никогда не был истеричным, как его привыкли изображать. Никогда он никуда не лез. Это сейчас всплывают какие-то воспоминания, что когда он выступал в «Стойле пегаса» - это было спокойное, благородное чтение поэта. А мы уже привыкли к тому, что это перво-наперво скандалист. Вот выразитель России… так что же у нас Россия скандальная. Мы привыкли к тому, что это великий русский поэт, поэт России, так что же у нас за Родина такая? Выходит, что мы скандальные. Не вяжется, что-то.
Если ты считаешь, что это первый поэт России, то ты прежде изучи как следует его жизнь, его творчество. Ведь мы знаем Есенина лирика. Все знают Есенина – лирика. И никто не знает Есенина –прозаика, Есенина драматурга. И как-то в голову не приходило, что он, оказывается, был еще драматургом, прозаиком.
Есенина еще в России не знают. И если он говорил, что его поймут через 100 лет, то мне кажется, что его не поймут еще 100 лет, если все будет в таком де положении. Кому-то это очень выгодно, чтобы он остался вот этим скандалистом, чтобы он остался бабником, больным… с какими-то неимоверными болезнями. Все, что угодно приписывается Есенину.
У меня-то в памяти осталось хорошо Ваганьковское кладбище вот именно почему, с детских лет, мы туда ходили, мы переехали на Хорошовское шоссе в 46-м году и Татьяна Федоровна жила с нами. И поэтому каждый выходной обязательно ездили на кладбище. Или отправляли ее, а потом с автобусом встречали, но на кладбище были каждую неделю. Сейчас там все поменялось, конечно, у меня такое впечатление, что сама могила она даже как-то сдвинута в сторону.
Но, когда в 55 году хоронили Татьяну Федоровну, то я точно помню, что разрытая яма и с левой стороны там не гроб Сергея Александровича, там чужой желтый с белой оборкой гроб. Вот это я очень хорошо помню. И вот где может быть еще гроб Есенина, если там, рядом, вплотную, другие могилы. Вот где же он тогда находится? Я не знаю. Причем, захоронение более позднее. Если это 55 год, а гроб еще в очень хорошем состоянии, вот как… кого туда положили? И есенинская ли там могила? Там ли Есенин до сих пор?
Много (изданий) Много. И надо сказать. Что издания далеко некачественные. Просто зарабатываются деньги на имени Есенина. И люди относятся очень недобросовестно к своей работе. Единственный человек в наше время – крупный есениновед – это Гусева Наталья Игоревна. Это человек, который действительно знает Есенина, понимает Есенина и правильно его оценивает, но найти ее книгу практически не возможно.
Надо сказать, что изданное это академическое издание и то несет в себе некоторые неточности, там необходимо вносить поправки. И опять вот это ограничение в тираже оно чревато тем, что внесенные поправки, люди которые будут читать – это они их не увидят, потому что последний том издан в количестве 700 экз.
И сколько бы не издавали Есенина, его нигде невозможно купить. Я сама на себе проверила это. Сколько бы не издавали…
… Есенина в продаже нет. Если только в Константинове.
Я его считаю первым, гениальным чисто русским поэтом.
… поэзия была раньше, до него занимались другие люди – Державин, Ломоносов, Пушкин. Но это были другого рода изыскания, начало поэзии, а Есенин ее довел до определенного совершенства, внедрив в свою поэзию не только русские идеи, но и фольклор, которым он очень много занимался, поэтому он доступен очень большому количеству людей, не только русского происхождения, но он доступен и понятен во многих странах, где его переводят.
… очень многие факты не донесены до общественности. Не донесено его действительное общение в раннем возрасте 16-ти и 18-ти, 20-ти лет с великими поэтами, о том, что он был на высоком счету в царской фамилии, т.е. его признавало самодержавие, как поэта великого.
Сейчас пытаются сделать летопись и это все находит свое подтверждение и все это действительно можно увидеть. Не только вот в хронологии, которая в полном академическом собрании издано. По хронологии видно – когда и чем он занимался и когда стал кем-то, а в летописи раскрывается еще шире, потому что подключаются люди, которые окружали Есенина, которые его воспитывали, которые его делали. И оказалось, что это очень значимые в национальном нашем фонде люди – как церковные, как педагоги, как филологи, как поэты и как просто литераторы. Когда оказалось, что большое количество людей было подключено к созданию Есенина, вот тогда и получился Есенин, так бы он не получился бы никогда… Вот это слово «самородок», конечно, меня выбивает из колеи, потому что, какой же он самородок, если его растили, буквально, как гриб, с детства его растили, потихонечку и все ему давали.
… Он был председатель первого союза поэтов России – все это было, а все это не указано и везде это все опускается и вся его деятельность, чем он занимался, она ощутима. То есть он поэт и все. А то, что он делал для поэзии, для русского слова – все опущено. О том, что он собирал большой материал по частушкам русским и объездил все области и собирал большой фольклорный материал – этого нигде нет. Так где-то вскользь сказано – да где-то он занимался. О том, что он хотел писать энциклопедию русского языка, фольклорного – не «Ожегова», а именно фольклорного, и очень много материалов было собрано им об этом то же мало, что сказано.

[Старуш-ка]

Наташ, спасибо огромное!!!
Как я понимаю. это полные текстовки тех самых интервью Хлысталова и Светланы Петровны, фрагменты которых вошли в фильм "Дорогие мои, хорошие"?..
Я еще когда в первый раз смотрела - все думала: вот бы здорово было увидеть (или хотя бы прочитать) эти интервью полностью!