Женщины Сергея ЕСЕНИНА

[Nika]

Я наоборот уверена, что не было у Гути таких корыстных побуждений стать известной засчет Есенина. Ей уже не надо ничего было делать - Есенин все сам сделал. Увешаться портретами - еще не показатель. Это, мне кажется, знак памяти. И запоздалого осознания, ЧТО БЫЛО-ТО, оказывается!

[Margo]

Да, я тоже считаю, что Гутя не хотела нажиться за счет Есенина. Ну, под старость все вспоминают молодость! А у Гути очень яркие воспоминания связаны с этим временем. Ее полюбил сам Есенин! Ей он писал стихи! Если б Гутя не развесила его портреты - это было бы еще более странно! Я б тоже, наверно, развесила

[Мила]

Не, я совсем не про это.Она сама говорила, что ее знают лишь благодаря ему

[Минчанка]

А я полностью согласна с perpetum. Насчет "нажиться" не знаю, а вот то, что она вдруг почувствовала всю важность своего знакомства с великим поэтом (да и то, что он великий, она вряд ли тогда осознавала), это неспроста. Ведь это так приятно, особенно бабулькам, - быть в центре внимания. А до этого портреты, небось, в пыльном темном углу хранила.

А у Гути очень яркие воспоминания связаны с этим временем. Ее полюбил сам Есенин! Ей он писал стихи!

Да не воспоминания это, это вдруг на старости лет оказалось, что это знакомство была важным!!! Вот именно - "ее полюбил сам Есенин!". А когда он был рядом, ее другие, более интересные вещи занимали. И нечего потом хранительницу тайны из себя изображать.

И запоздалого осознания, ЧТО БЫЛО-ТО, оказывается!

Вот, правильно! "Запоздалого осознания"!

[perpetum]

Все такие хорошие в воспоминаниях... Помните ее рассказ, как появился Лащилин, Есени встал, потом вернулся с букетом цветов, бросил ей на колени и ушел.

Ведь так и описано. Сплошные глаголы. Рассказала цепочку действий. А можно по-разному интрепретировать причины поведения Есенина. Может, она отсела от него и подсела к Лащилину. Может, она что-то ему сказала. Может, она начала на него томно поглядывать или еще что. Мы же не знаем. Августа просто не договаривает. Типа она некий пассивный объект такой, а вокруг нее происходят события-события. Приходит-уходит-кидает-дарит-любит! А я сижу такая порядочная и благородная и думаю только о ребенке.)))))

Он был ей не нужен, Есенин!.. Реально для него она ничем не пожертвовала, ничего не сделала. Не пустилась ни в какой омут. Потому что не надо было ей в жизни приключений с ЭТИМ ЧЕЛОВЕКОМ.

Так почему вдруг намного позже, когда МОЖНО стало говорить о Есенине повились эти портреты?.. А в то время, в 20-е годы, она дружила с сестрами Есенина и его детьми?.. Или только старушкой воспылала к ним в чувствах?..

[perpetum]

Дело не в том, чтобы нажиться... Думаю, что материальных моментов она не получила никаких. Да и с чего бы это???

Она просто вдруг поняла, чтобы было в ее жизни нечто значительное и начала за этим гоняться, как за призраком.

Вот именно это и вызывает какое-то чувство... брезгливости что ли... Поговорить времени не было, когда был жив.

Но зато появилось много времени для культа после смерти...

[Минчанка]

Поговорить времени не было, когда был жив.

И тем более неприятно от того, что она прекрасно осознавала, что он нуждался в тепле, в понимании. У нее есть такая фраза, там все черным по белому:

Я видела, как ему трудно, плохо. Как он одинок. Понимала, что мы виноваты перед ним: и я, и многие, ценившие и любившие его. Никто из нас не помог ему по-настоящему. Он тянулся к нам, шел к нам. С ним было трудно, и мы отходили в сторону, оставляя его одного.

[perpetum]

вот я как раз эту ее фразу и держала в голове!.. Августа умная и в принципе незлая женщина.

Вот у нее получилось сказать так нежно и по-женски то, что фактически означает: "Вижу, что тебе хреново. Но ты так запарил всех, что разбирайся с этим сам. Мне вообще не до тебя!" Но она строит такие прекраснодушные фразы - и нет слов, чтобы ее упрекнуть.

[Настасья]

Если честно, она никогда не вызывала у меня симпатии, сама не знаю, почему. Не чувствуется в ее воспоминаниях душевности, искренности. И кто знает, почему взаимностью не ответила. Испугалась? Не хотела лишних проблем? Или просто не любила? Мне кажется, последнее. Ведь если женщина любит по-настоящему, никакие трудности ее не испугают. Просто льстило ей внимание известного поэта и не более, а потом сама себе придумала несуществующую любовь

[Минчанка]

"Вижу, что тебе хреново. Но ты так запарил всех, что разбирайся с этим сам. Мне вообще не до тебя!"

Совершенно точная расшифровка!

Но она строит такие прекраснодушные фразы - и нет слов, чтобы ее упрекнуть.

Да, человек несведущий наверняка умилится и подумает: ах, какая она добрая и умная! Но мы-то не так просты...

[Минчанка]

Просто льстило ей внимание известного поэта и не более, а потом сама себе придумала несуществующую любовь

Да уж, только сначала ее придумали те, кто внезапно воспылал неземной любовью к загнанному поэту, а она и отрицать не стала...

[Margo]

Ну, в общем-то, да... perpetum с Минчанкой тоже правы.
Когда Гутя постарела и делать ей стало нечего, скука объяла, то она вдруг вспомнила про Есенина! И - ох! Гуте, оказалось, было что рассказать об их отношениях! Вот, нашла себе занятие!

[Света]

Вот как обещала глава о Есенине из Ваксберга "Театральный детектив":) глава большая но интересная и кое-что новое есть, я даже не знала что Августа познакомилась с Есениным на Тверском примерно у того места, где сейчас памятник, интересно как Ваксберг это вычислил...

ПУСКАЙ ТЫ ВЫПИТА ДРУГИМ...
Формально Августа все еще числилась актрисой Камерного театра «без содержания»: труппа отправилась на гастроли, спектаклей нет, оставшиеся актеры пребывают в простое и потому сняты с довольствия. Но театр как учреждение по-прежнему существует в Москве, да и в списочном составе труппы никаких изменений не произошло. Пока... Оставшихся, впрочем, было немного, они заглядывали сюда, на Тверской, — узнать зарубежные новости, подышать запахом опустевшей сцены, постоять в затихших кулисах. Здесь, в театре, в дневные часы иногда назначали себе свидания Гутя и Нюша — Анна Никритина, гордо носившая, всем на загляденье, свой, растущий день ото дня, живот.
Близилось время рожать, и Мариенгофы почему-то решили, что лучшим местом для этого является Одесса. Потому, быть может, что там в изобилии появлялись на свет остряки и таланты — эти качества особо ценили в семье. Никритина уехала первой, муж вслед за ней. На следующий день после его приезда родился сын. Гуте стало не с кем встречаться в Москве: как сказано нашим «все», «знакомых тьма, а друга нет». Но разлука была недолгой. И месяца не прошло, — счастливые родители, имевшие намерение остаться на благодатном черноморском берегу до сентября, вернулись в Москву. Это произошло шестого или седьмого августа, во всяком случае не позже восьмого. Произошло потому, что Мариенгоф получил не только телеграмму-молнию с кратчайшим текстом («приехал приезжай»), но и (молнией же от автора телеграммы) перевод на сто рублей, чтобы не было предлога уклониться. Так мог поступить только верный друг и щедрая душа — Сергей Есенин. «Ошалев, заскакал я и захлопал в ладоши», — вспоминал Мариенгоф.
Был ли тогда Есенину кто-нибудь ближе? Ему единственному («Ах, Толя, ты ли, ты ли...») посвятил он прощальные стихи перед отъездом с Айседорой Дункан в Америку и Европу: «Прощай, прощай, в пожарах лунных/Дождусь ли радостного дня?/ Среди прославленных и юных/ Ты был всех лучше для меня». И «самый лучший», узнав о возвращении друга, немедленно откликнулся на его зов, поменяв прежние планы. Казалось бы, для нашего повествования не имеет большого значения точность датировки его возвращения. Мы увидим сейчас, что это не так. Есенин вернулся в Москву 3 августа, его телеграмму Мариенгоф получил на следующий день, а еще два или три дня спустя, как вспоминает он сам и другие мемуаристы, тот, кто «всех лучше», уже был в Москве.
Дружеские объятья — объятьями, а ребенок — ребенком. Он требует прогулок. Вот и вышли с ним на прогулку Мариенгоф и Никритина. Отец катил коляску. Ребенок дремал. «Толстые липы на бульварном кольце «А», — вспоминал много позже Мариенгоф, — уже звенели, как старые цыганки, жесткими листьями цвета медного самовара, очень давно не чищенного. /.../ Даже полустарики гуляли по бульвару под ручку со своими престарелыми дамами, а более тормошливые из них — с юными девушками. Представьте себе, гуляли и гуляли. На зависть своим белоголовым сверстникам». Гуляли, по правде сказать, отнюдь не только старики и «полу». Особенно когда тепло, но не знойно. Тверской вообще был излюбленным местом прогулок литературно-артистической публики. Здесь в летние месяцы под тентами открывались кафе, всегда можно было встретить знакомых, усесться за столик и поболтать. Августа шла в Камерный, отработав репетицию в «Нерыдае». На этот раз Мариенгофы и Гутя за столик не сели. Стояли, болтали — при коляске со спящим младенцем, то и дело раскланиваясь с проходившими мимо. «Притормози!» — окликнул одного из них Мариенгоф, и тот, увидев друга, с которым расстался вечером накануне, поспешил на зов.
«Познакомься, Сережа, моя подруга», — представила Гутю Никритина. Между тем, они уже были знакомы, если можно назвать знакомством мимолетную встречу на улице при помощи тех же Мариенгофов. Есенин тогда спешил, весь ушедший в себя, и на Гутю почти не взглянул. Ему она не запомнилась, а он для нее был просто скандально известный поэт Есенин, — если что его выделяло из многих других, то «красивые волосы — пышные, золотые» (так она признавалась потом). И вот — новая встреча и снова знакомство, на этот раз с пожатьем руки. («Что-то жуткое в сердце врезалось/ От пожатья твоей руки» — напишет он, но почему-то оставит эти строки лишь в черновике стихотворения «Заметался пожар голубой...». Однако же врезалось — иначе бы не написалось даже в черновике, о чем при жизни автора Августа никогда не узнает.) Истинное знакомство произошло, стало быть, приблизительно 10 августа. Возможно, днем раньше. Возможно, днем позже. Произошло на том самом месте, где сейчас стоит памятник Есенину. На том самом! Случайность? Конечно. Но разве — не символично?

Как говорили в старые времена, в такой случайности все-таки что-то есть...
К сожалению, Августа, сочиняя свои мемуары почти сорок лет спустя, изрядно напутала, рассказывая о том, где и как произошла судьбоносная встреча. «У них-то (Мариенгофа и Никритиной. —А. В.) по-настоящему я и встретилась с Есениным, — утверждает Августа. — Он жил в этой же квартире». Это легко опровержимо.
14 августа Айседора уехала на гастроли из Москвы в Кисловодск, откуда взывала к Есенину, надеясь, что тот к ней приедет. «Дорогая Изадора! — отвечал ей Есенин 20 августа, — Я очень занят книжными делами (не только книжными, о чем уже прознала «вся Москва». —А. В.), приехать не могу. Часто вспоминаю тебя со всей благодарностью тебе (классическая фраза корректного мужчины, уведомлящего о том, что «любовь прошла, завяли помидоры». —А. В.). С Пречистенки (бывший особняк балерины Балашовой — Пречистенка, 20, — который Кремль предоставил Айседоре. —А. В.) я съехал (стало быть, не раньше 15-го. —А. В.) сперва к Колобову (Григорий Колобов, дружеская кличка «Почем-Соль», был ответственным работником железных дорог, катался по стране, иногда вместе с Есениным, в персональном вагоне, даже писал стихи под псевдонимом Малабух. —А. В.), сейчас переезжаю на другую квартиру, которую покупаем вместе с Мариенгофом». Переговоры с продавцом ни к чему не привели, покупка не состоялась — лишь тогда Есенин вновь поселился у Мариенгофа (самый конец августа или начало сентября) — в Богословском переулке, дом номер 3, возле Петровки. Все события, о которых уже шла или пойдет речь, произошли до его вторичного переселения к другу. Так что в памяти Августы просто сместились даты и последовательность событий, что не исключает, конечно, встречи Августы и Есенина у Мариенгофов, куда Никритина, как он припомнил позднее, привела их обоих (уже — вместе!) обедать. Добавим и еще одно свидетельство — Надежды Вольпин, которая с почти точной датировкой («около двенадцатого августа») передает слова своей подруги, тоже литератора, Сусанны Map: «Где ты пропадала? Есенин мне проходу не дает: куда вы подевали Надю Вольпин? Просто требует и с меня, и со всех. Мартышка (Мартын, Мартышка, Мартышон — домашние и дружеские прозвища Анны Никритиной. —А. В.) уже пристраивает ему в невесты свою подругу Августу Миклашевскую. Актриса из Камерного. Записная красавица».
Кто, кого и кому пристраивал, это еще большой вопрос: доверять оценочным свидетельствам «женщин Есенина» довольно рискованно, каждая из них вела свою «партию» и трактовала события на свой лад. Но датировка допускает проверку по другим источникам — в данном случае они совпадают. Стало быть, «около двенадцатого августа» в Москве уже знали не только о знакомстве Есенина и Августы, но и о том, что она зачислена в его невесты. Неизвестно только одно: сам-то он знал, какой «статус» в отношении Августы заготовила ему молва?
Супружеский союз Есенина и Айседоры формально еще не распался, но уже затрещал по всем швам. Вакансия оказалась незанятой. И вот—на бульваре, после «пожатья руки», что-то зажглось... «По смешному я сердцем влип», — признается в этом Есенин. Робко попросит:

Дорогая, сядем рядом,
Поглядим в глаза друг другу.
Я хочу под кротким взглядом
Слушать чувственную вьюгу.

Это он — о себе и о ней. О них...
Стремительность, с которой сразу же стали развиваться отношения Есенина и Августы, сама по себе обрекала их на краткосрочность. Натура Есенина не выдерживала того, что принято называть стабильностью (прочностью и надежностью). Он молниеносно вспыхивал и молниеносно же затухал. Но «роман без романа», как назвал их отношения Мариенгоф, не походил на то, что случалось с ним в прошлом. Длительный зарубежный вояж, дав Есенину множество впечатлений и, обогатив его кругозор, бесконечно его утомил. Не физически — морально и эмоционально. Айседора смертельно ему надоела, хотя какая-то неодолимая сила бросала его то и дело снова в ее объятья. Он искал теперь не страстей, а покоя. В этот самый момент ему и встретилась Гутя. Действительно, случайно. Действительно, как дар, свалившийся с небес. Действительно, та самая женщина, которая сейчас — именно сейчас! — была ему так нужна. В своевременной и остро необходимой естественности, «неподстроенности» встречи была особая магия — тончайший вибратор есенинской души незамедлительно на нее отозвался. Уже через несколько дней он с беспредельной простотой и точностью выразил в стихах то чувство, которое вызвала в нем нежданная встреча:

Это золото осеннее,
Эта прядь волос белесых—
Все явилось, как спасенье
Беспокойного повесы.

Тихая пристань, успокоение, полный разрыв с издергавшей его жизнью — вот чего он жаждал сейчас, к чему стремился. Могла ли Августа — в том состоянии, в котором она находилась, — все это дать? Спасти беспокойного повесу... Она сама нуждалась в покое, а не в очередных потрясениях, но какая-то надежда блеснула, — было бы странно, если бы она не откликнулась. Есенина знала вся читающая Россия — могло ли ей не льстить его внимание? И уж, конечно, она, человек со вкусом, артистичная натура, — конечно, она не могла не понимать масштаба его личности и места в литературе. И вот он, Есенин, с немым обожанием смотрит на нее, зовет на помощь, стремится к ней...
Вряд ли ей было неведомо то, о чем знало все ее окружение: в те самые дни, когда Есенин писал ей такие, истинно любовные, стихи и смотрел на нее с обожанием, он проводил ночи с Надеждой Вольпин и даже дал основания одному из своих будущих биографов с непререкаемой категоричностью заявить: «Расставшись с А. Дункан, вступил в гражданский брак с Г. А. Бениславской». Августы тут, стало быть, «не стояло»: ей отведена роль, определенная сухой справкой: «Познакомился с актрисой Миклашевской». Мало ли с кем он знакомился!.. И эта «просто знакомая» стала его музой?! Впрочем, винить биографов не в чем и незачем: многочисленные увлечения, привязанности и влюбленности Есенина — притом не одна за другой, а по нескольку одновременно, — не дают возможности разобраться в их иерархии. Кто ближе? Кто дальше? Кому какую дать дефиницию, определяя место возле Есенина и значение в его жизни? В этой путанице едва ли не самое «путаное» (можно сказать: «не в фокусе») то место, которое занимала Августа. Но — занимала, как ни стараются иные биографы ее от него отдалить.
Есенин зачастил в гости на Малую Никитскую. Приходил без спроса, без предупреждения. Как домой. Несколько раз заставал Лащилина. При своем взрывном характере, при необузданной ревности — никак, абсолютно никак, себя не проявлял. Не скандалил. Не упрекал. Не выяснял отношений. Такого с ним еще не было никогда. Знал, разумеется, кем доводится Лащилин Августе, и принимал это как ничем его не задевающую реальность. Может быть, и впрямь то был — роман без романа?.. «Мне бы только смотреть на тебя, / Видеть глаз златокарий омут, / И, чтоб прошлое не любя, / Ты уйти не смогла к другому». К кому она могла уйти? Наверняка ушла бы — любовь к Лащилину еще не померкла, — так ведь уйти-то было некуда. А тут: «Я б навеки пошел за тобой/ Хоть в свои, хоть в чужие дали...». Не верилось, но так хотелось поверить! «Я с вами, как гимназист», — признался ей как-то Есенин. Ни одной другой возлюбленной он таких признаний не делал.
Одно стихотворение рождалось вслед за другим. И все они — ей! Стихи о любви, которых он давно не писал. А может быть, и вообще никогда, если внимательно разобраться. «В первый раз я запел о любви» — строка из стихотворения, написанного уже на следующий день после знакомства с Августой. Никакого поэтического преувеличения здесь нет — чистая правда. Только о любви — в самом точном, самом незамутненном смысле этого слова. Исповедь! Да, но не просто исповедь, а «Исповедь хулигана». Она-то понимала, что никакой он не хулиган, что если где и числился таковым, то лишь в скандальных газетных статейках и в милицейских протоколах, которым нет дела ни до поэзии, ни до мятущихся душ. «Прозрачно я смотрю вокруг/ И вижу—там ли, здесь ли, где-то ль, — / Что ты одна, сестра и друг, / Могла быть спутницей поэта». Могла. Но не стала.
Он (ежедневно — вспоминала позже Августа) увозил ее в лес, в подмосковное лето — казалось, и солнечная погода, и дни без дождей, и речные излучины, возле которых они часто сидели молча, внимая природе, — все вроде бы шло навстречу—чему? Их роману, которого не было? Их любви, которой не было тоже? А что же было? Как ответить с точностью на этот вопрос, вообще не допускающий ни точности, ни ответа? Одно было и осталось: цикл стихов, ей посвященных, — жемчужина есенинской поэзии. Могла ли она представить себе, что с этими стихами навеки войдет в историю?
Пока что она вошла в круг близких ему людей. Уже только это было для нее бесценным даром. Они вместе часто встречались с Сергеем Коненковым в его мастерской, с Георгием Якуловым, замечательным художником и другом Есенина. С Михаилом Кольцовым — его журналистская звезда начала тогда свой бурный восход. На очередную возлюбленную Есенина пожелал «взглянуть» Маяковский. С подачи Мариенгофов Есенин даже вызвался «образумить» Мейерхольда, убедить его, чтобы взял Августу под свое крыло: после того, как Мастер «увел» от него жену, Есенин продолжал оставаться ближайшим другом семьи и имел огромное влияние и на Мейерхольда, и на Зинаиду Райх.

Августа решительно воспротивилась: этого еще не хватало...
Сердце ее — она часто ловила себя на этой мысли — все еще принадлежало Лащилину. От этого наваждения избавиться не удалось. Мог ли его не чувствовать Есенин? Лысеющий танцор, однако, нисколько не раздражал поэта — он чувствовал даже какую-то жалость к этой рано состарившейся (Лащилину шел тридцать пятый год) «безликой личности», хорошему, техничному профессионалу без дара Божьего, без темперамента, без нерва. И это ему—ему! — отдала Августа свое тело и сердце?! Из-за него терзается?! Из-за него ломает свою жизнь?! Непостижимо... «Чужие губы разнесли// Твое тепло и трепет тела./ Как будто дождик моросит/ С души, немного омертвелой». Он был беспощаден в своей зоркости и нежен в выражении чувств. Она хорошо понимала это, оттого и не обижалась, сколь бы горькой ни была та правда, которая содержалась в стихах. Есенин все принимал — таким, каким оно было, и ничто не могло изменить его отношение к «сестре и другу». «Пускай ты выпита другим, / Но мне осталось, мне осталось/ Твоих волос стеклянный дым/ И глаз осенняя усталость». Он читал ей эти стихи и в квартирке на Малой Никитской, и в подмосковном лесу — в строках поэта она узнавала не только себя, но и то, какими глазами поэт на нее смотрит, какой ее видит. Что же теперь ее ждет? Убивало не столько то, что не ревнует Есенин, продолжающий безмятежно крутить любовь с другими, сколько то, что Лащилина нисколечко не взволновало появление Есенина. Появился — вот и славненько: мое все равно со мной, а тот пусть утешится тем, что осталось...
Не только по лесу бродили они — Есенин водил Августу туда, где обычно собирались близкие ему люди. В кафе поэтов (тогдашний адрес: Тверская, 18), где раньше помещалось кафе «Домино». Дома этого больше не существует, на его месте стоят тяжеловесные, вычурные, хоть и комфортабельные, сталинские коробки. Кафе это содержал отец есенинского друга, поэта Матвея Ройзмана, входившего, как и сам Есенин, в литературную группу имажинистов. Там водилось не только пиво, к нему еще подавалась и вобла, — неслыханное пиршество даже по нэповским временам. Под эту жидкость и эту закусь поэты читали стихи, восторгаясь вслух талантом друг друга. Ничего комичного в этом нет — поэт нуждается в восторгах, они питают его творчество, дают стимул для новых взлетов. Есенин любил делать здесь «огласку» своим стихам, сейчас же, читая пред Нею о Ней, испытывал особый подъем. Виктор Ардов, который тоже был завсегдатаем кафе поэтов, вспоминал многие годы спустя: «Читал свои стихи Есенин совершенно потрясающе. Он и так был обаятелен, а когда начинал читать/то стихи вырастали, и он вместе с ними. Есенин преображался. /.../ Когда он выходил на эстраду, закрывал глаза, протягивал вперед правую руку ладонью книзу, было впечатление, что он ощупывает те слова, которые произносит. /.../ Есенин читал так, что гипнотизировал аудиторию. /.../ Ему не надо было быть красавцем, потому что его успех был такой, какого ни один красавец никогда не имел».
Снова повторим: Августе невероятно льстило, что и эти строки, поэтическая ценность которых была для нее очевидна, и этот исполнительский успех, и магия его личности, — что все адресовано ей, вызвано ею, что все пишется и читается для нее, исключительно для нее... Но осознавала ли она уникальность, значимость того, что внезапно выпало на ее долю? Какой выбор сделал поэт и как этот выбор повлияет (повлияет ли?) на ее дальнейшую жизнь? То и дело отключалась, слушала рассеянно, думала о другом: вот она здесь, а вдруг как раз в этот час на Малую Никитскую пожалует Лев Александрович и ее не застанет...
Другим местом, где их видели постоянно, было знаменитое «Стойло Пегаса», которому посвящено множество мемуарных страниц множества авторов. Этого старого здания, располагавшегося тоже на Тверской, на углу Малого Гнездниковского, напротив Елисеевского магазина, давно уже не существует: время безжалостно стерло все зримые приметы той возвышенно романтичной и трагичной эпохи. Это кафе было в сущности тоже детищем Есенина и Мариенгофа — ими устроено и обустроено. Здесь Есенин читал для Августы и про Августу: «Ты такая ж простая, как все,/ Как сто тысяч других в России». Такая же и не такая же — единственная, которую он выделил из всех остальных: в этом соединении несоединимого и была особая прелесть. Холодная трезвость «женщины с опытом» (а было-то ей всего тридцать два — на четыре года больше, чем поэту) мешала ей отдаться целиком новому чувству из опасения неизбежно сопутствующих ему новых разочарований. Похоже, впрочем, что и чувства-то не было — лишь увлеченность греющей душу любовной авантюрой, в которую по необъяснимой прихоти, по мимолетному капризу ее вовлек великий поэт.
Была ли она так уж неправа в своей отчужденности, в попытке сохранить дистанцию, в том, что не бросилась с головой в омут? Впрочем, почему же не бросилась? В августе (в августе!) двадцать третьего, недели через две, максимум через две с половиной, после знакомства, в большом зале «Стойла Пегаса» отмечали не то помолвку, не то «сватовство», не то «гражданскую свадьбу» Августы Миклашевской и Сергея Есенина. Вот почему так дотошно пришлось отнестись к датировке знакомства: она позволяет понять, сколь стремительно развивались их отношения, — на уровне не догадок, а фактов. Собрались самые близкие друзья — члены группы имажинистов: Анатолий Мариенгоф, Вадим Шершеневич, Матвей Ройзман, Иван Грузинов, кто-то еще... Годы спустя Матвей Ройзман вспоминал об этой пирушке:
«В комнате, заполненной цветами, окруженная поднимаемыми в ее честь бокалами с шампанским, Августа, раскрасневшись, смотрела, влюбленная (так ли?! —А. В.), на Сергея. А его глаза, как сапфиры, светились голубизной нежности и любви.
— Гутя, — обратился к Миклашевской Мариенгоф, — мы вручаем вам сердце Сергея. Берегите его, как зеницу ока.
Шершеневич скаламбурил:
— Сережа! Твоя любовь к Августе пробудилась в августе. Пусть цветет твое августейшее чувство!
—Я предлагаю тост, — объявил Грузинов, — за подругу Сережи, красота которой достойна кисти Рафаэля!
Мы радовались, что Есенин наконец успокоится и начнет писать стихи, посвященные празднику своего сердца. И действительно, Сергей создал чудесный цикл стихов, посвященный А. Л. Миклашевской».


Эта трогательная картина будет неполной, если не обратиться к свидетельству еще одного участника той же «помолвки», поэта Рюрика Ивнева, который — правда, не позже 13 августа — в том же «Стойле» обедал вместе с Есениным и Айседорой Дункан: Есенин представил ее Ивневу как свою жену. Переменить жен за несколько дней — это было в стиле Есенина, но ведь пронзительные по искренности стихи, посвященные Миклашевской, были написаны еще раньше. А 21 августа — уж эта-то дата известна со всей бесспорностью — Есенин делился в Политехническом своими впечатлениями о Берлине, Париже, Нью-Йорке. Уехавшая из Москвы Айседора была представлена им аудитории как жена. Не поручусь, находилась ли в зале Гутя, — скорее всего нет, ибо «Нерыдай» и «Острые углы» не давали ей свободы ни на один вечер. И вот в промежутке между 22-м и 31-м августа Есенин празднует обручение с новой избранницей: все очевидцы утверждают, что происходило это на излете августа, а не позже.
Две женщины—две соперницы -похоже, виделись лишь однажды, зимой, когда Есенину давно уже расхотелось идти навеки за Гутей. К знакомым актерам (Елизавете Александровой и ее гражданскому мужу Соколову), у которых Мариенгофы и Гутя встречали Новый год (Есенин лежал в больнице для нервнобольных на Большой Полянке, 52), ворвалась прознавшая про «разлучницу» Айседора. «На ней был, — вспоминала Августа, — прозрачный бледно-зеленый хитон с золотыми кружевами, опоясанный золотым шнуром с золотыми кистями, на ногах — золотые сандалии и кружевные чулки. На голове — зеленая чалма с разноцветными камнями. На плечах — не то плащ, не то ротонда, бархатная, зеленая. Не женщина, а какой-то очень театральный король». Скорее, королева... Она критически осмотрела Гутю с головы до пят, сообщила, что «вся Европа знайт, что Есенин был мой муш», и любезно пригласила ее нанести ответный визит, пообещав угостить отравленными конфетами. Визит?! Но — куда?..
Предоставим слово Августе: «Айседора болтала безумолку, пересыпая французские фразы русскими словами. /.../ Говорила: «Уходить все, вы нам мешайте», и тянулась к Соколову. То пела Интернационал, то «Боже, царя храни», — и все как будто шутя. Уже давно пора было идти домой, но Дункан не хотела уходить. Стало светать. Потушили электричество. Серый, тусклый свет все изменил. Айседора сидела согнувшаяся, постаревшая (ее разделяло с Есениным 18 лет — как говорят острословы, «не в лучшую сторону». —А. В.) и очень жалкая.
Я не хочу уходить, мне некуда уходить... У меня никого нет. Я одна...»
«Там», с Айседорой, все уже шло к концу — обвалом. Но и «здесь», с Августой, тоже все затухало. Есенин, теперь уже изредка, впопыхах, забегая на Малую Никитскую, неизменно читал ей все те же стихи, где были две, ему самому особенно полюбившиеся строчки: «...Что ж так имя твое звенит, /Словно августовская прохлада?» Как и прежде, они вместе бывали в «Стойле» и даже как-то, сидя шумной компанией, повстречали заглянувшего туда Лащилина: ведь и он был из того же самого круга (сегодня сказали бы: из той же «тусовки»). Танцовщик, который, как оказалось, просто разыскивал Гутю и знал, где можно ее засечь, был запросто приглашен за общий стол, и два — никакие
не соперники, ни раньше, ни позже — былых поклонника Гутиной красоты вполне мирно и даже приветливо провели вечер вместе. И, опять же изредка, забегал Есенин в «Острые углы» или в «Нерыдай» поглядеть на ту, что «выпита другим». И не только поглядеть. Тот же Виктор Ардов годы спустя поделился своими воспоминаниями в письме к скульптору Владимиру Ефимовичу Цигалкг. «Никогда не забуду, каким тихим и ласковым сидел наш поэт за общим столиком в кабаре «Не рыдай» (надо: «Нерыдай». —А. В.) рядом с красавицей-артисткой Августой Миклашевской. И мы — несколько молодых людей, имевших прикосновение к театрам и журналам, сидели за тем же общим столом. Но эта пара, разделявшая с нами ужин, словно возвышала и нас...».
Зримым свидетельством этих встреч и, что еще важнее, четко выведенной датой на одной из них, остались записки, сопровождавшие цветы, которые Есенин посылал Августе за кулисы. Одна — лексикой и тональностью — говорит сама за себя: «Приветствую и желаю успеха. С. Есенин. 27.Х.23 г.». Комментарии излишни. Точно так же, как и подобает литератору, — лексикой и тональностью обозначил поэт свое отторжение от Айседоры. Уже цитированное письмо ей в Кисловодск заканчивалось такими словами: «Желаю успехов и здоровья и поменьше пить. Любящий С.Есенин». В этом контексте «любящий» звучало как издевка.
Старая истина: беда никогда не приходит одна. Подолгу и часто стал болеть Игорь. Все реже и реже захаживал «лысеющий танцор» — даже такие визиты были для него обременительны. То уезжал из Москвы, то возвращался, не давая об этом знать, Есенин.
И вдруг объявлялся, пробуждая снова надежды. Об этом осталось его письменное свидетельство — письмо близкому другу Анне Абрамовне Берзинь: «Прошу Вас, ради бога, сообщите отцу (имеется в виду чрезмерно ортодоксальный литературный критик И. Вардин — Илларион Виссарионович Мгеладзе, упрекавший Есенина в том, что тот погряз в «мещанско-интеллигентском болоте — гниющем, вонючем, пьяном, угарном». —А. В.), что я оп'еть застрял на любовной ночи. Клянусь Вам, маман, я у Миклашевской». С той же внезапностью, с которой застрял, он выскочил из «любовной ночи» и умчался в Баку. Как всегда, о новых его увлечениях знала «вся Москва» — значит и Гутя.
Увлечения увлечениями, а вот факт, который заставляет о многом задуматься. В Российском государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ), среди бесчисленных материалов из творческой лаборатории Есенина, хранится датированный 1924 годом проспект его предстоящих изданий (анонс), который был включен в макет сборника «Москва кабацкая». Там сказано, что будет издана книга (комментаторы называют ее монографией, хотя жанр поэтом не был никак обозначен) Есенина «об актрисе А. Миклашевской». Любовей у поэта было, мягко скажем, немало, но мы не знаем ни одной другой, про которую Есенин собирался писать книгу. Не стихи, а — книгу! Спросим, положа руку на сердце, чем уж был так замечателен творческий, а тем более жизненный, путь Августы до 1924 года? Но уже и тогда она, а не Айседора Дункан, про которую действительно было что написать, вдохновила Есенина (Есенина, а не заурядных «биографов»!) хотя бы на мысль о книге, целиком ей посвященной, и даже на публичное уведомление об этом, вопреки неизбежному огорчению «других любимых». Спросим еще раз: ведь правда же, в этом все-таки что-то есть?..
Из триумфального турне по Европе вернулся любимый театр. Про его, особенно германские, успехи много писали в газетах. Берлин, Лейпциг, Мюнхен, Дрезден, Франкфурт на Майне, Баден-Баден, Бреслау, Кенигсберг, Мемель — всюду овации, которые могли достаться (обязательно бы достались) Августе. Достались другим... С этим она уже как-то смирилась. Но вот театр снова в Москве, а на доске объявлений, где вывешены списки занятых в текущем репертуаре и тех, кому достались роли в новых постановках, имени Миклашевской не оказалось. Никритина была, — ее отказ от поездки был, значит, признан, хоть и огорчительным, но правомерным (как не признать, если беременна?!), — а Августа нет. Что за этим скрывалось? Неужели Таиров ей мстил? Или разочаровался в ней как в актрисе? Но — почему? Был ли для этого хоть какой-нибудь повод?
Августа не стала ничего выяснять. И даже не попросила о встрече. Поскольку все еще числилась в штате театра, хоть и без содержания, написала заявление об уходе и сдала его в дирекцию — секретарю. С Камерным было закончено. Молча.
С Камерным—да, а с собою? Ведь надо же было себя куда-нибудь деть. Пока что «Нерыдай» отправился на гастроли по «театральным» городам Союза: в Курск, Орел, Смоленск, Минск... Вместе с Гутей поехала и вернувшаяся под ее опеку сестра Тамара — она освоила уже актерскую профессию и тоже стала участницей спектаклей. Вдвоем было легче присматривать за Игорем, которого тоже пришлось взять с собой. Его закулисная жизнь продолжалась — он научился спать под звуки, доносившиеся со сцены. Обычно такие дети вырастают сраженными театром, влюбленными в него и посвящают ему потом свою взрослую жизнь. Но обычно не значит всегда... Быть может, на ребенка удручающе подействовали условия, в которых проходили гастроли. Поездку никто не организовывал — ехали на авось. Размещались в плохоньких общежитиях — чаще всего без удобств. Денег артистам не платили, | обещая рассчитаться «потом». Однажды Игорь спросил у Августы: «Мама, если бы у тебя был мешок сахара, ты дала бы мне кусочек просто так?».
Продолжать сценическую карьеру в «Нерыдае» и «Острых углах» или в чем-то похожем (разных малых театриков хватало с избытком) было, естественно, невозможно: не случайно же для всех, самых заметных, участников те безделушки служили только трамплином, дав возможность потом себя проявить на большой сцене и большой эстраде. Подвернулась очередная удача: открылся театр Сатиры. Он помещался тогда в подвале знаменитого дома, носившего имя его архитектора Э. К. Нирнзее, в Большом Гнездниковском переулке. Ее охотно сразу же взяли. Первая же роль в непритязательной пьеске под выразительным названием «Национализация женщин» не задалась, как, впрочем, и весь спектакль. Название другого, в котором ее заняли, тоже не сулило больших ожиданий: «Мишка-верти». Вместе с ней были на сцене талантливые и популярные Дмитрий Кара-Дмитриев, Рафаил Корф, Ева Милютина, Федор Курихин — только они как-то еще выручали. Дальше было бы еще хуже: кривляние и зубоскальство, которые почему-то считались сатирой, не были ее амплуа. Актриса, сыгравшая, да к тому же с огромным успехом, принцессу
Брамбиллу и Федру, навсегда остается отравленной такими ролями. Ей трудно себя ломать, тем более без помощи режиссера-художника. Мастера. Воспитателя. У театра, естественно, была своя версия: Августа обнаружила «профнепригодность». На самом же деле «непригодностью» была просто несовместимость: она не была артисткой «на все руки», театр Сатиры, тем более тот, который только что начал свою жизнь (далеко-далеко не тот, каким мы узнали его много позже), не был ее театром, стать «пригодной» ему она не могла.
Жизнь поставила перед Августой тягчайшую задачу: после всего, что она уже испытала, — после оваций столичной публики и восторженных статей взыскательных ценителей прекрасного, после любовей, ею испытанных, после стихов великого поэта, запечатлевших ее образ для следующих поколений, — начать все с нуля. С чистой страницы. Словно прошлого не было вовсе. Предать его забвению. Сломать себя. Для этого — и практически, и психологически — надо было расстаться с Москвой. Места здесь ей не нашлось, и она имела мужество признаться в этом себе
самой.
Вернувшись из странствий, опять стал изредка «забегать» Есенин — в комнатку, которую она делила с семилетним сыном. Однажды «забежал» в восемь утра. Пусть лучше об этом расскажет она сама. Основная часть приводимого ниже текста почему-то не вошла в опубликованные ею в шестидесятые годы, крайне лапидарные воспоминания — видимо, было в них нечто такое, что разрушало утвержденный в советских верхах «имидж» Есенина. Поскольку полностью этот текст воспроизводится здесь впервые, его можно считать и первой публикацией фрагмента рукописи.

«Он стоял бледный, похудевший. «Сегодня день моего рождения. Вспомнил этот день прошлого года и пришел к вам... поздравить... Меня посылают в Италию Поедемте со мной. Я поеду, если вы поедете».
Вид у него был измученный, больной. Голос — хриплый. По-видимому он всю ночь где-то бродил. Неожиданно ввалился бородатый, злющий извозчик и грубо требовал ехать дальше. Я хотела заплатить и отпустить его. Но Сергей побледнел еще больше и стал выворачивать из всех карманов скомканные деньги и требовал, чтобы извозчик ждал. Тот при виде денег еще больше стал скандалить. Есенин вытолкал его, и скандал еще больше разгорелся на улице.
Сергей держал под уздцы лошадь и свистел в три пальца, а озверевший извозчик с кулаками лез на него. Сначала я звала Сергея в фортку, а потом выбежала на улицу. И когда удалось заглянуть ему в глаза, он улыбнулся, взял за руку и спокойно вошел в дом. И опять заговорил об Италии. «А в Италии вы тоже будете устраивать серенады под моими окнами?» — улыбнулась я».
Шутки шутками, а в ней опять пробудилась надежда: вдруг Есенин всерьез приглашает ее в Италию? Унизилась до того, что попросила Лащилина «отпустить» ее, то есть позаботиться об Игоре, пока ее не будет. И нарвалась на тот же самый ответ, который уже имела, заикнувшись годом раньше о своей поездке в Париж: «Какая Италия? Что ты там потеряла? Ну, был я в Италии — ничего особенного, честное слово». «Так и не понял — точнее, не захотел понять, — что дело совсем не в Италии, как тогда дело было совсем не в Париже». Странно: все понимала, но повторяла те же ошибки.


Время от времени Есенин появлялся снова. Он уже не просил ее поехать с ним в Италию. Он вообще уже ни о чем не просил. Как-то «приехал ко мне на Никитскую, — вспоминала тридцать пять лет спустя Августа, — и повез меня куда-то, за кем-то мы заезжали и ехали дальше, куда-то на окраину Москвы. Сидели в комнате с низким потолком, с небольшими окнами. Как сейчас вижу: стол посреди комнаты, самовар. Мы сидели вокруг стола. На окне сидела какая-то женщина, кажется, ее звали Анна. Есенин стоял у стола и читал свою последнюю поэму — «Черный человек». Он всегда хорошо читал свои стихи, но в этот раз было даже страшно. Он читал так, будто нас никого не было и как будто «черный человек» находился здесь, в комнате. Я видела, как ему трудно, плохо, как он одинок. Понимала, что виноваты и я, и многие ценившие и любившие его. Никто из нас не помог ему по-настоящему».
Действительно, по-настоящему никто не помог. Но Августа сама нуждалась в помощи, а навязывать свою человеку, который так быстро к ней остыл, от нее отстранился, — вряд ли она могла на это решиться. Да и как помочь тому, кто не дает к себе подступиться? Заколдованный круг.
Лишь многие годы спустя, когда Есенин перестал быть полуопальным поэтом, когда стали появляться воспоминания о нем, а в печать проникли некоторые материалы его архива, Августа узнала, что, помимо семи стихотворений, вошедших в цикл «Исповедь хулигана» (1923), Есенин посвятил ей еще одно, созданное в двадцать пятом. Более того, можно даже вычислить примерную дату его рождения: самый конец июля, поскольку уже 4 августа оно было опубликовано в газете «Бакинский рабочий», а 6 сентября в журнале «Красная нива». Значит, создавалось оно приблизительно в то же время, когда был задуман (а возможно уже и был в работе) мрачнейший, безжалостный, самоубийственный «Черный человек». Этот факт настолько важен для биографий и Его, и Ее, что стоит привести стихотворение полностью.

Я помню, любимая, помню
Сиянье твоих волос.
Не радостно и не легко мне
Покинуть тебя привелось.

Я помню осенние ночи,
Березовый шорох теней,
Пусть дни тогда были короче,
Луна нам светила длинней.

Я помню, ты мне говорила:
"Пройдут голубые года,
И ты позабудешь, мой милый,
С другою меня навсегда».

Сегодня цветущая липа
Напомнила чувствам опять,
Как нежно тогда я сыпал
Цветы на кудрявую прядь.

И сердце, остыть не готовясь
И грустно другую любя,
Как будто любимую повесть
С другой вспоминает тебя.

В публикациях этого стихотворения никаких посвящений нет. Но та самая «другая», которую «грустно» полюбил Есенин и с которой, уже написав это стихотворение, формально скрепил брачный союз (18 сентября), — внучка Л. Н. Толстого, Софья Андреевна Толстая-Есенина, — именно она свидетельствует, что в рукописи стихотворения имелось посвящение «Августе Леонидовне Миклашевской». Софья Андреевна меньше всех была заинтересована в такой аттрибуции, так что, если бы имела целью что-то сфальсифицировать, то сделала бы это отнюдь не в ущерб себе. Но у графов Толстых, представителей истинно аристократической, истинно русской интеллигенции, и в мыслях не было фальсифицировать что бы то ни было, а сохранение в памяти и правдивое изложение всего, что как-то связано с жизнью и творчеством доставшегося ей в мужья великого русского поэта, Софья Андреевна считала своим долгом перед историей. Так что усомниться в достоверности ее свидетельства нет никаких оснований. Значит можно вполне доверять и свидетельству самой Августы, приведенному выше: о том, как Есенин «вдруг» навестил ту, которую «помнил, помнил» и по-прежнему называл любимой, как куда-то увез ее, чтобы читать «Черного человека». Поэма была закончена 13—14 ноября 1925 года, значит этот эпизод имел место не раньше середины ноября: незаконченных стихов Есенин вслух не читал.
Но почему же он никогда не читал Августе вполне законченное и даже опубликованное стихотворение, к ней обращенное? Почему даже не сообщил ей об этом? Почему скрыл от нее чувства, которые продиктовали ему эти, полные ностальгической нежности, строки? Если бы знать... Вполне очевидно, что чувства его, при всей их сумбурности и непостоянстве, были все же не так мимолетны, не так преходящи, как многим казалось. Ей самой — в том числе.
О смерти Есенина она узнала по телефону, участвовала в похоронах. Это было в последний день двадцать пятого года. Направлявшаяся к Ваганьковскому кладбищу траурная процессия сделала остановку у Камерного театра, хотя Есенин никакого отношения к нему не имел. Если, конечно, не считать, что та, чье сиянье волос он помнил всегда, была для него и осталась артисткой Камерного театра. Хотели того организаторы похорон или нет, остановка траурной процессии у Камерного какой-то непостижимой магией связала Августу с поэтом в последние часы его земного пребывания.
По большому счету это была и репетиция ее собственных похорон, хотя Августе оставалось еще жить многие десятилетия. «Всю ночь мне казалось, — вспоминала Августа, — что он тихо сидит у меня в. кресле, как в последний раз сидел». Она не отходила тогда от кровати заболевшего Игоря — Есенин, уходя, сказал шепотом: «Вот все, что мне нужно». Оказывается, семилетний Игорь хорошо запомнил эти слова. Он спросил у застывшей от горя Августы: «Мама, а помнишь, что Есенин сказал, когда я был болен?». Мальчик никогда не звал его «дядя Сережа» — только «Есенин», как все вокруг...
Образовалась такая пустота, что впору было задуматься: а стоит ли вообще жить? Но был Игорь, который, кажется, никому не был нужен, кроме нее. С чьей-то подачи о судьбе Августы узнал Луначарский. Он вызвал ее к себе в Наркомпрос, ведавший тогда еще и искусством, и заверил, что в три дня вернет ее в Камерный. Августа отказалась: «я могла вернуться в театр, — писала она много позже, — только если бы захотел сам Таиров». И дополнила это такой — для несведущих малопонятной, но чем-то важной для нее сентенцией: «Решать свою судьбу в театре нельзя лирически». Трудно сказать, что она имела в виду под «лирикой»: предложение Луначарского пахло вовсе не лирикой, а административным нажимом. Но и это она тогда отвергала.
Ей суждено было еще один раз встретиться с Маяковским. «Я сидела за столом в ресторане Дома Актера (это тоже фрагмент, не вошедший в опубликованные ее мемуары, — публикуется здесь впервые. —А. В.). Маяковский быстро подошел, почти лег на стол, протянул свои большие руки, не обращая никакого внимания на сидящих со мной. Поцеловал руку. И сказал очень серьезно: «А все-таки вы очень интересная женщина». На этом завершились ее встречи еще с одним великим русским поэтом.
Доигрывая роли в Сатире, Августа готовилась уже к крутому повороту своей жизни. Те роли, о которых она мечтала, на столичной сцене ей не светили: пора было в этом признаться себе самой. Актерская биржа дала ей путевку в Брянск, где только что был создан театр. Отсюда начнется ее путь на провинциальной сцене, который продлится семнадцать лет.

[Taurus]

Очень интересно написано. Автор объясняет (или пытается объяснить) непростые отношения поэта и актрисы. Но я еще больше в них запуталась. Вроде выходит, что уже и Есенин то быстро остыл, а Миклашевская вроде и хотела, но все раздумывала.
И еще: «Что-то жуткое в сердце врезалось/ От пожатья твоей руки» — напишет он, но почему-то оставит эти строки лишь в черновике стихотворения «Заметался пожар голубой...». Строчки сильные, чувство "жутким" назвал, интересный эпитет.
И вот это "Уже цитированное письмо ей в Кисловодск заканчивалось такими словами: «Желаю успехов и здоровья и поменьше пить. Любящий С.Есенин»." "Поменьше пить" - что это Миклашевская заливала что ли? Или это реально просто прикол))))))))))

[Nika]

Истинное знакомство произошло, стало быть, приблизительно 10 августа. Возможно, днем раньше. Возможно, днем позже. Произошло на том самом месте, где сейчас стоит памятник Есенину. На том самом! Случайность? Конечно. Но разве — не символично?

Правда, как он это мог установить? Не поверю на слово.

Стремительность, с которой сразу же стали развиваться отношения Есенина и Августы...

Ну уж простииите.. Такие стремительные отношения! Ночевки в кроватке сына, поцелуи в лоб - как все это стремительно! Нет, Гутя была не такая, не верю. Что нам теперь, ЖГУ переписывать?

после того, как Мастер «увел» от него жену, Есенин продолжал оставаться ближайшим другом семьи и имел огромное влияние и на Мейерхольда, и на Зинаиду Райх.

Это Есенин-то ближайший друг семьи Мейерхольдов? Ближе нет! К детям приходил раз в год по обещанию, зато из театра Мейерхольда не вылазил!

Что же теперь ее ждет? Убивало не столько то, что не ревнует Есенин, продолжающий безмятежно крутить любовь с другими, сколько то, что Лащилина нисколечко не взволновало появление Есенина.

А вот Лиличку Брик это нисколько не расстроело бы! Зачем ревновать, когда лучше мирно дружить. Она бы и златокудрому поэту, и лысеющему танцору применения нашла. А Августе ревность подавай.

Какой выбор сделал поэт и как этот выбор повлияет (повлияет ли?) на ее дальнейшую жизнь? То и дело отключалась, слушала рассеянно, думала о другом: вот она здесь, а вдруг как раз в этот час на Малую Никитскую пожалует Лев Александрович и ее не застанет...

Ну дает. Даже стихи Есенина о себе рассеяно слушала.

И вот в промежутке между 22-м и 31-м августа Есенин празднует обручение с новой избранницей: все очевидцы утверждают, что происходило это на излете августа, а не позже.

А обручение откуда взялось??? Помолвка, о которой пишет Ройзман - это вообще, по-моему, прикол. Ройзман просто ничего не понял. Обручение, наверно, из той же оперы. С Изадорой не развелся, с Гутей обручился, на Соне женился.. Класс!

И вдруг объявлялся, пробуждая снова надежды. Об этом осталось его письменное свидетельство — письмо близкому другу Анне Абрамовне Берзинь: «Прошу Вас, ради бога, сообщите отцу (имеется в виду чрезмерно ортодоксальный литературный критик И. Вардин — Илларион Виссарионович Мгеладзе, упрекавший Есенина в том, что тот погряз в «мещанско-интеллигентском болоте — гниющем, вонючем, пьяном, угарном». —А. В.), что я оп'еть застрял на любовной ночи. Клянусь Вам, маман, я у Миклашевской».

Ой, держите меня семеро... Мамуля Берзинь... Папаша Вардин...Бедный Сергун, зная, что ему никто не поверит, хоть Берзинь в письме напишет, что застрял в любовной ночи у Миклашевской... Ну-ну.. Наверно, она его случайно ключом закрыла в комнате сына, когда выходила... В любовной ночи он застрял.. И что это вообще за отчет перед Берзинь? "Клянусь Вам, маман, я у Миклашевской..." А если бы он к Вольпин пошел - Берзинь бы ругалась?

В общем, Ваксберг описывает почти все по-другому, чем представлялось мне. Он на стороне Гути. И все плохо у нее стало - и танцор не приходит, и Есенин не частит... Ну сколько ж Есенину можно было бегать к ней, что ж он пацан, что ли? Приходил-приходил, а Гуте всё пофиг. Придет - а там Лащилин сидит. Красота.. Надо было Есенину с Галей к Гуте в гости приходить! Ладно, я еще не дочитала на самом деле - письмо к Берзинь встало на моем пути. Пойду дочитывать.