Оля, Магро ужас какой! Страшные сны такие...
А мне очень часто снятся сны о нем, а вообще порой такие сны интересные снятся, как будто книжку интересную читаешь, волшебные, иногда я их записываю
:
Айседора
Я увидела ее выходящей из черной машины. Старинной.
Она была в черной тунике и вокруг нее сразу собралась толпа. Мне было семь лет, я смотрела на нее, ее шофера, толпу во все глаза.
Рыжеволосая она, смеялась и обнимала всех встречающих, потом подошла ко мне и сказала, что очень счастлива наконец-то приехать в Рязань.
Она изъявила желание увидеть Константиново и я повела ее.
Мы пошли по дорожке между полем и лесом. Айседора спрашивала меня о многом, но я, боясь сморозить глупость, еле отвечала. Сама я рассказала, что за лесом – дом Есенина и что мы можем туда пойти. Она улыбалась и молчала. А потом она вдруг остановилась, села на тропинку и беззвучно заплакала.
Я села на тропинку рядом с ней и увидела себя – семилетнюю со стороны. Я как бы впала в транс и ничего не видела, только водила палочкой по песку.
- Не убивайтесь так, - сказала я, - он не умер он просто уснул.
А потом я очнулась.
Гражданская война
Война была, гражданская, что ли и деревня, я жила в ней. Красные загнали белых в церковь и там расстреливали, а потом много раненых было кругом и их по домам раскладывали, я вижу мальчик молодой, лет 17-ти, а волосы у него как у Есенина, я так и подумала, говорю, несите его в мою избу, у нас место свободное есть. А потом меня не стало во сне или я с народом, где в толпе стояла. Оказалось, что деревня то наша – Константиново. К дому Есенина правительственные люди подошли, важные такие, напыщенные, а Есенин в дом зашел, идет по дому и рукою то до печки дотронется, то до стены, словно в последний раз, прощается…
А потом вышел, босиком, с котомкой за плечами, дверь захлопнул, а правительственные люди за ним, и кричат - куда же вы, вы не имеете права уходить, нужно чтоб вы остались!
А он как обернется и сквозь зубы – да пошли вы все к черту!
Ему вдогонку кричат – куда вы?
Тут он улыбнулся, не им и не нам, что в толпе, а в землю, словно не видя, и говорит так весело и тихо – по Руси пойду.
И ушел.
Белая сирень
Cнились мне Сергей и Катя, что они идут к Оке, а кругом летняя ночь, тепло так и сирень белая цветет кругом, а у Кати платье белое-белое и Сергея рубашка такая же, а в сумерках это белое светится и переливается голубым.
Все так же…
Снилось…Будто должна я куда-то ехать. Мама провожает меня сажает в телегу. Кучер тронул, и поехали мы довольно быстро. А я смеюсь, говорю: «К Есенину поедем». А тут кучер вдруг как обернется, и скажет: «Умер, Есенин». Я потом дорогой молчала, сидела как пришибленная.
А потом мы приехали в какую-то деревню я сошла с телеги. Направо стоял какой-то сруб, а на лево изба, прямо дверь на дорогу, только заместо двери у нее занавеска колыхалась. Из сруба вышла женщина, лет сорока и пошла себе куда-то. А я долго смотрела как занавеска колыхается на ветру, и почему-то подумала, что ведь при Сергее все так же было. И почему-то зарыдала навзрыд, обняв этот самый сруб.
В камере (вот этот сон...я после него спать не могла
)
Не так давно снилось. Я увидела себя в камере, каменная какая-то с окном высоко в стене. Меня никто не видел и не слышал, но это я поняла уже потом. В камере было человек пять. И одним из них был Есенин. Он стоял в белой рубашке, лицом к окну, чуть подняв голову вверх. А за его спиной стояли люди в черных кожаных куртках. Они что-то от него хотели, я не могла понять только что. А он был очень усталый и спокойный. Потом я увидела как один из людей в черном поднимает руку с пистолетом и медленно-медленно увидела как Сергей оборачивается. Как же я завопила: «Падай!». Не знаю почему, наверное, решила, что пуля тогда пройдет мимо. Вопила я сильно, но беззвучно, и с места тоже сдвинуться не смогла. И как в замедленной съемке я увидела как пуля летит ему прямо в лоб, а потом только помню как он падал, и волосы взметнулись золотом. Проснулась вся в слезах.
Прикольный сон такой четкий такой был и главное запомнила я его целиком
1922
Я проснулась внезапно и увидела копну серых тряпок в углу на которых я спала. Первой моей мыслью было – мне пять лет, сейчас 1922 год. Кругом была полутьма и серая пыль, а на мне как я помню короткое синее платье. Я должна была идти гулять с няней – как я со временем поняла моя семья имела дворянские корни, мы были достаточно богаты до революции. Мой отец служил когда-то, но потом, уже в преддверии революции начал играть, промотал почти все, что было. Когда мы поселились в этом подвале деревянного дома, моя няня осталась с нами, не знаю правда почему, может она была привязана к моей матери.
Няня пришла за мной, чтобы повести меня гулять – есть было нечего, а мать плакала в комнате, отгороженной тряпичной занавеской.
Мы вышли через старую деревянную дверь – ее образ так четко запечатлелся у меня в голове, что я могла бы нарисовать ее. Обшарпанная, со скудными следами зеленоватой, облупленной краски. В основном она была серая и никогда до конца не закрывалась. Когда снаружи дул ветер, то она скрипела и хлопала. Она была немного сорвана с одной петли и висела наискосок.
Я помню себя как худощавую пятилетнюю девочку в темно синем, немножко рваном шерстяном платье, теплых колготках и калошах. У меня были волосы темные, но не черные, чуть ниже плеч, очень тонкие.
Мы вышли, и в противовес серой полутьме мне в лицо ударил морозный воздух. На мостовых лежал снег – моя няня пошла впереди, а я за ней. У нее были короткие пышные волосы, чуть вьющиеся на концах – русого цвета и осанка балерины. Несмотря на наше житье – она выглядела элегантно – не то, чтобы на ней были хорошие вещь, просто она принадлежала к тому редкому типу людей, на которых любая вещь смотрится элегантной и дорогой.
Улочка сначала была изогнутой, чуть уходящей вверх, как в средневековье. Потом постепенно мостовая выпрямилась и мимо нас пронеслась кибитка, запряженная двумя черными лошадьми. Я услышала цокот копыт, как звук знакомый и привычный. В черной кибитке с отрытым верхом ехала дама в чем-то клетчатом. Кучер правил лихо и чуть не сшиб меня на повороте. А я помимо своей здешней жизни еще помнила все что было в другом мире, в 2002 году. И я сказала няне:
- А вот скоро по улицам не будут ездить на лошадях.
Моя няня уже подбежала ко мне и отвела в сторону.
- Да, а что же будет? – с ласковой улыбкой спросила она, беря меня за руку.
- Будут одни машины, - сказала я, но няня мне не поверила.
Выйдя из переулка мы перешли какой-то интересный маленький мостик, он был похож на венецианские, только еще меньше – шагов в шесть, с чугунными перилами, он просто поднимался над мостовой и возвращался на нее же.
Проходя по нему меня вдруг осенила мысль - Есенин, он же еще жив!
А потом я еще подумала и вспомнила – ах, да он же сейчас за границей, а вернется он года через два, я загнула пальцы – пять, шесть, семь – мне будет семь лет (ыыыы
). И еще я подумала, что меня на чтение стихов не пустят и вообще, мама и няня не любят современных поэтов. Они считали, что сейчас никто не пишет хорошо – няня очень любила Пушкина.
И шли мы сейчас на Тверской бульвар. Там звенели трамваи, а сам памятник стоял не там, где я обычно его видела, а наоборот – он стоял спиной к Тверскому бульвару, совсем рядом с ним, а кругом были скамейки. Няня села на одну из них и устремила свой взор к поэту, а я побродила у памятника. Вообще на скамейках сидело еще несколько человек, в основном женщины. Я побродила у постамента, посмотрела на Пушкина, посмотрела на трамваи, на деревья.
Потом няня повела меня домой.
Дома у отца были гости. Трое мужчин – они требовали от отца денег. Он им за что-то задолжал и они угрожали ему.
Я испуганно уселась на свои тряпки в угла и испуганно смотрела оттуда.
Отец, сидел свеся голову, у него были русые волосы.
Стояла та же полутень, воздух был тяжелый, мокрый. Мать вышла из-за занавески, движения у нее были резкие, нервные. Она бросила на стол какую-то мелочь – монеты со звоном рассыпались.
Главный из тех что просили деньги – высокий мужчина издевательски посмотрел на мать и сказал:
- Думаешь, этой мелочи хватит?
И еще что-то грубое, тогда мать сняла с руки обручальное кольцо – но и этого было мало. И тогда она ушла к себе за занавеску.
Я незаметно прокралась туда и заглянула – мать сидела изнеможенная с темными распущенными волосами. Руками она перебирала украшения из шкатулки, они были подарены маме ее мамой, не знаю, как ей удалось их сохранить, это были кольца, браслеты, потом она взяла колье. Оно переливалось бриллиантами, было простенькое, цепочка бриллиантов и в середине несколько треугольников. Их свет мерцал и переливался в полутемной комнате и чуть падал на бледное лицо матери. Она застыла держа в руках колье, она что-то вспоминала.
Margo » 00:08:33, Воскресенье 01 Июль 2007 
гыыы, как-то на неделе мне приснилось, что я в Москве 
Я расстроилась. Может, даже заплакала, не помню 
