Похороны

[nata-sha]

Данита я перечитала Бритого человека Мариенгофа и знаешь там есть такая деталь
"Я хотел его повесить — жалкого, ничтожного, заблеванного. А он взял да и надел в остающуюся минуту на свою плешивую голову черное сияние ангела преисподни."

Я повесил моего друга на шнуре от портьеры. Шнур заканчивался тяжелой кистью цвета клеенки, что употребляется при компрессах. Кисть пристала к его нижней челюсти, как борода. Она сделала его похожим на ассирийца.
Я никогда не предполагал, что он будет таким красивым в петле. Он почему то не посинел, не высунул язык, не выкатил из орбит голубоватых шариков из замерзшего дыма египетской папиросы. Его пальцы не скрючились, как им, собственно, надлежало. Но — казалось, стали еще длиннее. Он только в этот день сделал маникюр. Упоминал ли я о том, что пальцы у него были необыкновенно длинные, тонкие, острые — будто карандаши, впервые отточенные специальным колпачком точилкой. Я терпеть не могу людей, отточенных таким образом (Саша Фрабер). Человек должен быть отточен небрежно, неровно — лезвием безопасной бритвы или еще лучше — столовым ножом. Но пальцы!
Шнур от портьеры я привязал к крюку, ввинченному в потолок. Так как комната была высока, а я коротконог, мне пришлось соорудить целую башню: на стол водрузит, венский стул, на стул — безупорный граммофон, на граммофон — полное собрание сочинений Шекспира в издании Брокгауза. Незадолго до того мой друг сказал, взглянув на тисненный золотом переплет:
— У него в фамилии на две буквы меньше, чем у меня. Я пробормотал себе под нос:
— Бедный Шекспир!
До чего тысячепудово бесчувственно пьяное тело. Шпреегарт словно обожрался булыжниками.
А вместе с тем я припомнил, что он едва притронулся к копченому угрю, к лимону и соленым фисташкам.
Рядом с ним за столом сидела Лидочка Градопольская. О» ей шептал:
— Лидочка, я пиршествую вами.
И ее глаза звенели, как золотые бубенчики.
Однажды Шпреегарт признался:
— Я прекрасно знаю, что меня будет терзать на смертном одре.
— Что?
— Слушай. — И с туманом на глазах он стал рассказывать: — Я тогда был зелен, как огурец. Когда при мне говорили: «Он просил у нее руку и сердце», — я и не предполагал, что в переводе на человеческий язык это только и означает: «Поспим вместе». Так вот, в те наивные времена мы жили лето no соседству с польской служивой семьей — Пширыжецких. Отцы наши вместе винтили, матери варили варенье, с панятами мы играли в шар мазло, а по шустроглазой Ядзе я беззвучно вздыхал. Как то, проходя огородами, оттекшими в овраг, Ядзя показала мне лазейку в высоком заборе, окружавшем польскую дачу А часа четыре спустя я уже крался на первое в жизни ночное свидание. Проклятая лунища яичницей глазуньей украсила небо. Ядзя — бледная, повздрагивавшая в сквозной набросайке, — сидела на подоконнике Шустрые глаза ее были будто проглочены зрачками Жадными, прекрасными и, вместе с тем, какими то коровьими. Я сел рядышком и…
Он простонал:
— Замер.
— Ну?
— Замер!… и все.
Он стал трагически ходить из угла в угол, топча текинский ковер тяжелыми шагами убийцы.
— На смертном одре вспомню и зубами заскрежещу. Замер? Ах, сукин сын! Агонию, можно сказать, себе испакостил.
И положил голову на мои колени:
— Скажи, Мишка, не бессмысленная ли роскошь в наше время — иметь такую нежную, такую хрупкую совесть? Шестнадцать лет угрызений!


Я просто в .....!!!в не знаю в чем,вот он стоял смотрел на С.А. в гробу и у него в голове копошилась идея нового романа о...

[nata-sha]

http://bookssite.ru/scr/page_136707.html

[Margo]

Я повесил моего друга на шнуре от портьеры. Шнур заканчивался тяжелой кистью цвета клеенки, что употребляется при компрессах. Кисть пристала к его нижней челюсти, как борода. Она сделала его похожим на ассирийца.
Я никогда не предполагал, что он будет таким красивым в петле. Он почему то не посинел, не высунул язык, не выкатил из орбит голубоватых шариков из замерзшего дыма египетской папиросы. Его пальцы не скрючились, как им, собственно, надлежало. Но — казалось, стали еще длиннее. Он только в этот день сделал маникюр. Упоминал ли я о том, что пальцы у него были необыкновенно длинные, тонкие, острые — будто карандаши, впервые отточенные специальным колпачком точилкой. Я терпеть не могу людей, отточенных таким образом (Саша Фрабер). Человек должен быть отточен небрежно, неровно — лезвием безопасной бритвы или еще лучше — столовым ножом. Но пальцы!
Шнур от портьеры я привязал к крюку, ввинченному в потолок. Так как комната была высока, а я коротконог, мне пришлось соорудить целую башню: на стол водрузит, венский стул, на стул — безупорный граммофон, на граммофон — полное собрание сочинений Шекспира в издании Брокгауза.

У, ёперный театр... Толя дает! Теперь ясно, почему этот роман не печатали. Это же явно описание из горбовского акта! Действительно, может быть Есенин был задушен шнуром от портьеры? И его не приобщили к делу, т.к это часть интерьера Англетера. Шнурочек постирали и подвязали им портьеру в другом номере гостиницы. Только странно, почему пальцы не скрючились? Еще как на правой руке! Кстати, вот и описание рук Есенина! впервые встречаем такой подробный рассказ о его руках!
Еще про крюк... Он был в потолке? Или это Толя его туда перенес? Про тумбу не упоминает. чно, толик кое-где переиначил предметы, но суть одна.

[Ольга Сергевна]

Кстати насчет шнурочков от портьеры! У меня уже возникала такая мысль. На фото кажется виден один шнур, а второго нет. Плюс Дубровский писал, что портьеры были красные и веревка была свекольного цвета... Так что вполне.

[nata-sha]

пипецный текст

А моего пьяного друга я волочил на закорках через всю комнату. Карабкался с ним на стол. Поскользнулся на фисташковой скорлупке, опрокинул бутылку, попал каблуком в консервную банку со шпротами «Прима» на деликатесном масле, раздавил лососиный глаз. Граммофон кряхтел под нашей двойной тяжестью. Шекспировские тома разъезжались под ногами.
Еще труднее было накинуть петлю на голову. Вернее — продеть голову в петлю. Почему то (по неопытности, разумеется) я все время пытался проделать вторую манипуляцию, хотя первая была несравненно проще. Я напоминал себе старуху с трясущимися руками, что проклинает крохотный глазок иглы. Не хватало то то, чтобы я еще помусолил конец моей нитки. Я дошел до такого абсурда, что надел на нос свое знаменитое пенсне в золотой оправе. На моем ничтожном носу оно во всех случаях жизни имеет торжественный вид. Как золотой крендель над захудалой пензенской лавчонкой, торгующей мучным.
Мой друг сделал не более двух трех движений. Почти изящных. Он словно вставал на цыпочки, чтобы заглянуть в 'бессмертие.

[Данита]

Наташ, в каком году написал Анатолий Мариенгоф этот роман?

[nata-sha]

он издал его в Берлине в 1930 году,ну и плюс минус на работу написал наверно 1928-1929

[Данита]

написал наверно 1928-1929

да уж ... наводит на мысли

[Margo]

Да Мариенгоф открытым текстом намекает, что Есенина повесили! жуть какая... Интересно, кого он подразумевает под ролью друга? Т.е, человека, который вешал?

[nata-sha]

мне кажется это Блюмкин

[GAS]

А у меня, не знаю почему, но все время крутится в голове Георгий Устинов в роли главного исполнителя. А Эрлих в этой версии, как сошка менее важная, играет роль ширмы, прикрывающей более важную, для их круга, фигуру.

[Taurus]

А у меня, не знаю почему, но все время крутится в голове Георгий Устинов в роли главного исполнителя.

Согласна!! Если было убийство, то я считаю, что не на политической почве. И основным замешанным в этом был Устинов...
Ну Мариенгоф) Ну дает) Перекличка с фактом гибели Есенина однозначная, и циничная.. Толя оправдывает свой образ. Но в то же время это можно расценить и как указание на действительно случившееся. Только вот интересно, нафантазировал он или просто озвучил муссирущиеся слухи....

[nata-sha]

если Устинов то у той власти было невъ....нное чувство юмора: убийца и жертва в могилах друг напротив друга

Господи на ум даже никакие сравнения не приходят. Хотя Кузнецов в своей книге четко обозначил исполнителей Блюмкин+Эрлих

[GAS]

если Устинов то у той власти было невъ....нное чувство юмора: убийца и жертва в могилах друг напротив друга

С чувством "невъ....нного " юмора у них все в порядке. Особенно, когда шутят в назидание другим.

Господи на ум даже никакие сравнения не приходят. Хотя Кузнецов в своей книге четко обозначил исполнителей Блюмкин+Эрлих

Это же тоже всего лишь версия. Блюмкин - проявление сверхозабоченности Кузнецова одним, очень важным для него вопросом. Поэтому его мнение, возможно, не беспристрастно. К тому же говорят, что Блюмкина не было в то время в Ленинграде.

[perpetum]

Я повесил моего друга на шнуре от портьеры. Шнур заканчивался тяжелой кистью цвета клеенки,

Художественная проза А. Мариенгофа (романы «Циники» и «Бритый человек») - самое сильное и художественно выразительное явление во всем творчестве писателя. Она не была оценена по достоинству его современниками, как, впрочем, и в последующие эпохи. Это необычная для отечественной литературы запись истории через самоценный образ; автор утонченными и усложненными словесными приемами строит свой особый художественный мир - невероятный, чудовищный, циничный; мир извращенных перспектив, опустошенных людей и движущихся мертвецов. Но сильная по стилю и поставленным проблемам проза Мариенгофа не могла возникнуть спонтанно. Она стала естественным продолже-. нием поэтических исканий поэта, при этом впитав в себя основные тенденции развития модернистской прозы 1920-х годов.
Романы «Бритый человек» и «Циники» — повествование, лишенное — в старом смысле слова — фабулы, но повествование всегда многоплановое, полифо- нически построенное, монтажное, насыщенное метафорами, ритмом, часто - с большим, почти решающим элементом автобиографии. Вместе с тем это не автобиография: автор пишет скорее не о себе, а о своем времени. Поиск новых форм выражения действительности был характерной приметой развития литературного процесса 20-х годов. К прозе обращаются многие поэты - О. Мандельштам, С. Есенин, М. Цветаева, А. Белый, и др., размышляя о человеке в эпоху бунта, переворота.
Романы «Циники» и «Бритый человек» интересны как пример обращения поэта к прозе. Романистика Мариенгофа по иному позволяет увидеть суть его по-этического творчества. По словам И. Бродского, «проза поэта является лучшей лабораторией для исследования психологии поэтического творчества» именно потому, что «в прозе поэта все стадии процесса явлены чрезвычайно крупным планом»1. Для Мариенгофа проза — проработанная в слове жизнь. То есть, как всякое завершение, уже над-жизнь.
Обращение к прозе возникает на определенном этапе жизненного пути поэта и обусловлено в значительной степени внутренними причинами. Это связано с необходимостью передышки, переосмысления сделанного, поиска нового состояния и не объясняется только «авангардными» условиями существования поэта в определенные моменты его жизни, обращение происходит и потому, что, говоря словами И. Бродского, проза это «труд по любви, а не по принуждению»2.
Вся романистика Мариенгофа ретроспективна, ибо только оглянувшись можно говорить о будущем.
А. Мариенгоф как писатель далек от «космических вихрей», ему близки «метельные вихри» революции, его привлекает сама форма, новый ритм прозы, разорванность ткани повествования: она разорвана так же, как разорвана и смятенна вся окружающая российская действительность.
Период 20-х годов в истории советской литературы был, как известно, сложным и противоречивым. В связи с революционной ломкой старых устоев социального бытия и создания нового уклада жизни происходила и ломка сознания, напряженная и драматическая борьба идеологий. Процесс становления нового социального сознания и социальной культуры в это переходное время обнаруживает такие особенности, которые не свойственны «мирным», более спокойным периодам исторического развития. Среди многочисленных формул, определяющих суть позиционной борьбы 1920-х годов, можно привести две, предлагающие принципиально разные трактовки эпохи и самоощущения литераторов того времени.

КАкой-то наполненный штампами чей-то диплом, списанный видимо с официальных источников. Вохможно, именно так трактовала Мерингофа советская литература.

Я понятия не имела о таком БРИТОМ ЧЕЛОВЕКЕ у него. Как это понимать, друзья?..