Апостол нежный Клюев или ладожский дьячок?

[Taurus]

Оно и понятно, революции, неопределенность, вообще бурное течение событий как раз и способствовали появлению такой "профессии" как литератор, в некотором роде романтичной и свободной. Кроме того, пайки, какое-никакое питание, а кто-то что и получше получал. Все и норовили в литераторы. А сейчас (не знаю достоверно, но посмею предположить) большинство поэтов поэты по совместительству.

[Margo]

Н.А.Клюев (слева) и Н.И.Архипов. Вытегра. 1921 или 1922

[Taurus]

Ого, какой иконостас богатый на заднем плане ))) Вот смотрю на Клюева и кого-то он мне жестоко напоминает, но кого, не могу вспомнить... То ли актера Сухорукова в гриме, то ли еще кого-то.

[perpetum]

ГОГОЛЯ!

Такое ощущение, что у них рубази одинаковые. Прямо братец Лис, этот Клюев.

[Taurus]

ГОГОЛЯ!

Света!!!!!!! ДА!!!!!!!!! точно, именно Гоголя. А я так долго соображала)))))

[Nika]

Да-да, Клюев просто вылитый Гоголь! У Архипова рубашка точно как у Клюева, по-другому Клюев у себя одеваться не разрешал.

[perpetum]

Я не пойму, а что Архипов руками такое делает или держит?.. Никак гусиные косточки глодают?..

[Ольга Сергевна]

Татьяна СМЕРТИНА

Из книги«Татьянин календарь»

Рождение и крест Клюева

Никола-чудотворец многим возле воды чудится. Но в эти дни — его иной Никола замещает. И различить их невозможно. Да и надо ли? На посох метель навита. Заман речных глаз — то спасением, то обманом... Венец — Господним высверком — в небеса.

Арест Николая Клюева — в 1934 в Москве, выслали на 5 лет в Сибирь. К протоколу допроса от 15 фев. 1934 приложен цикл неопубликованных, трагически-провидческих стихов о судьбе родной земли — «памятник великой боли». В октябре был переведен в Томск, тяжело больной, в невыносимых бытовых условиях, продолжал творческую работу, дышал Поэзией.

Арест в ссылке — в июне 1937, заключен в Томскую тюрьму.

Между 23 и 25 октября (10 и 12 окт. ст. ст.) 1937 в Томске, без вины, расстрелян пророческий и светлый Поэт Руси — Николай Алексеевич Клюев. Прожил 53 года. Место захоронения неизвестно.

Какая Роженица не содрогнется — убиен почти в день Рождения? Накануне даты расстрела ежегодно, то в одной, то в другой церкви Никольской, некоторым молящийся инок видится: только что стоял, молился — и нет его! Глянь в это время на икону Николая-чудотворца. Что видишь?

Николай Клюев родился — 22 октября (10 окт. ст. ст.) в 1884 в д. Коштуги (?) Вытегорского уезда Олонецкой губернии. Проживал и в Вятской губернии — в моей родной стороне.

Любил Николай Клюев возле воды сидеть, у реки Вятки, там и скамеечка была, на которой не раз вечеряли с Есениным. Несколько верст выше по реке, на этом же берегу, много лет спустя, сидела маленькая девочка, знать не знала ни о Есенине, ни о Клюеве, ни о том, что судьба — бросать в Вечность эти строки... Я тогда ждала странного инока, который часто бродил у воды. Многие сельчане и нынче помнят мои рассказы о детском видении. Кто это был — до сих пор не знаю...

25 октября
(ст. стиль 12 октября)

Где сквозняк вихрит до слёз,
Чую в поле средь берез
Параллельный край миров,
Что в берёсту светом врос...

В стойло кину хворостину:
Хлевный леший-старичок,
Исчезающий бочок,
Охрани мою скотину:
От падёжа, обмиранья,
Клеверами объеданья,
И властями отбиранья.

Эй, созвездье Гончих Псов,
Стереги моих коров!

Вижу сквозь ночую жуть —
Кем проложен Млечный Путь:
Сгинул с посохом в тот край
Инок — Клюев Николай.

Сирень Татьяны в день ухода Клюева

Сегодня глянь в ночное пламя,
о тёмном думы – там оставь.
Брось под репейник утром уголь,
что на твоих глазах сгорал…
Змея несчастий и разладов —
Под тем репейником уснет.

А если в этот день слеза —
сквозь ельник Клюева глаза
Тебя тревожат… Оглянись!
И Чудотворцу помолись…

У Вятки ивы в смуте слёз?
Да это птица Алконост
крылами плещется в песок,
роняя перья вещих строк…

[Ольга Сергевна]

Глеб СИТЬКО

В память о Клюевских конференциях в славном городе Вытегре


Я вернулся в тот край забытый
Где, как лоси, века прошли
Я щекой прикоснусь небритой
К травянистому лону земли

После всех осеней и весен
Я с плечей уроню суму
И у стройных высоких сосен
Ноги голые обниму

К роднику надолго приникну
Где змеится земли исток
Мягко в губы возьму землянику
Словно девичий нежный сосок

Цепких веток колючие ласки
Увлекут меня на траву
В нетерпении с хвойной баски
Шляпки пуговиц оторву

Средь равнины пройду игриво
Вдоль дороженьки, по мосту
И в зеленую нивы гриву
Пальцы смелые я вплету

Пруд, качнувшись, со ртом сольется
За березами — облака
Сиг шершавый на дне проснется
И коснется вдруг языка

Гамаюн где-то гаркнет: «Горько!»
Чайки крик перебудит сов
Обессилев, в твоих пригорках
Спрячу плачущее лицо

А над красным болотом клюквы
Нас туманом прикрыв слегка
Усмехнется люкавый Клюев
На неопытность новичка

[Ольга Сергевна]

П.В. ОРЕШИН

Моя библиотека

<…> А это кто,

почти безбровый,

Почти беззубый,

как бабай?

Ахти,

два тома Песнослова,

Смиренный

Клюев Николай.



Ведь вот

нечаянная встреча,

И как некстати,

невпопад.

Откуда,

божий человече,

Забрел ты

в этот книжный сад?



Сочувствую,

кто об эпоху

В беспутьи

голову расшиб.

Кто старостью

и нудным вздохом

Сочится,

как в носу полип.



Сочувствую

и покидаю…

Привет тебе,

мой шкаф-депо,

Китайский эпос

Ляо-Чжая

И вымыслы

Эдгара По!



Я знаю,

с этих ветродуев

Возьмешь немного

на пути.

Но мне они милей,

чем Клюев

С Клычковым,

господи прости! <…>

<1933?>

[Ольга Сергевна]

В.Т. КИРИЛЛОВ

Из дневника 18-го года

Посвящается Н. К.

Был вечер розов, город необычен
Тревожной радостью бушующих событий.
Июльским ветерком колеблемые тихо
Плескались пламенные флаги на местах,
Сочилась золотом, играла в хрусталях
Проспекта Невского роскошная аллея.

Я с другом шел, олонецким поэтом,
Струилась пестрыми излучинами речь,
Он говорил о Китеже воскресшем,
О красном боге бунта, о коммуне…
Я слушал странные, дремучие слова,
И гулко отдавались по асфальту
Его олонецкие, в сборках сапоги…

Но вот качнулась звонко тишина,
Расколотая музыкой оркестра,
Знакомый марш торжественно и бурно
Взметнулся стаей медных голосов.
Под парусами огненных знамен
В цветах и стали двигалась пехота,
За нею конница… Тяжелый чок копыт,
И пушки в зелени, и легкие двуколки,
Алели ленты в челках лошадей,
Качались розы в шелковистых гривах,
В петлицах розы, розы на штыках,
И вечер веял розовые блестки…
И друг сказал: «Багряное причастье —
Народ вкусил живую кровь Христа…»
Овеян сказкою, встревоженный мечтами,
Я для ответа не открыл уста…
Вдруг всадник красочный на жарком жеребце
Отдал поклон, и я узнал мгновенно
Вчерашнего молотобойца на седле.
Он так сидел уверенно и прочно,
Казалось — он родился на коне.
Мы обменялись краткими словами:
«Куда?» — «На фронт!..» — «Счастливого пути!»
— «Мы счастье выкуем, а ты воспой нас…»
И я сказал, что напишу стихи.
Вскипела молодость, и пенилась отвага,
Взор каждого — две пламенных свечи,
Под музыку Интернационала
Шагали непреклонные ряды…
Последняя проехала двуколка,
А мы стояли молча у стены,
И я запомнил музыку вдали,
И флаги жаркие, и в розовом сияньи
Слезу, застывшую у друга на щеке.

<1923>

[Ольга Сергевна]

И.В. ЕЛАГИН

Память

<…> Как-то раз в Саратове с отцом
Мы по снежным улицам идем.
Фонари. Снежок. Собачий лай.
Вдруг отец воскликнул: «Николай
Алексеич!» — Встречный странноват —
Шапка набок, сапоги, бушлат.
Нарочито говорит на «о»,
Но с отцом он цеха одного.
«Вот знакомьтесь — это мой сынок».
(Снег. Фонарь да тени поперек.)
«Начал сочинять уже чуть-чуть.
Ты черкни на память что-нибудь
Для него. Он вырастет — поймет».
Клюев нацарапает в блокнот
Пять-шесть строк — и глухо проворчит
Обо мне: «Ишь как черноочит!»
Клюев был в нужде. Отец ему
Чтение устроил на дому
У врача Токарского. Тот год
Переломным был. Еще народ
Не загнали на Архипелаг,
Но уже гремел победный шаг
Сталинских сапог. И у дверей
Проволокой пахло лагерей.
Тот автограф где теперь найду?
Взят отец в тридцать седьмом году.
Все его бумаги перерыв,
Взяли вместе с ним его архив. <…>

[Ольга Сергевна]

И.П.БРИХНИЧЕВ

Николаю Клюеву


Я все простил Тебе, Поэт…
Не вспомяну и Лжи Последней…
Вершу я Позднюю Обедню —
Нам нужен мир. И мира нет…

Мой Псалмопевец, мой Давид —
И змию и орлу подобный…
С душою ангельски незлобной
И с сердцем темным, как Аид…

Я верю, верю в Светлый Май…
Исполним вящее Закона…
Ты снова скажешь: брат Иона!
И я воскликну: Николай!

<1914?>

[Ольга Сергевна]

Л.ТРОЦКИЙ

Николай Клюев

Буржуазной поэзии конечно же не бывает, ибо поэзия— свободное искусство, а не служение классам. Но вот Клюев, крестьянский поэт, и не только сам сознает это, но повторяет, подчеркивает, хвалится. Разница тут в том, что крестьянский поэт не чувствует внутреннего побуждения прикрывать свое лицо — не только от других, но прежде всего от себя самого. Крестьянство русское, веками угнетавшееся, стремившееся вверх, идейно одухотворявшееся в течение десятилетий народничеством, в тех немногих случаях, когда находило своего поэта, не внушало ему ни социального, ни художественного побуждения скрывать свой крестьянский облик: как в старину у Кольцова, так, и еще даже более, в последние годы у Клюева.

Именно на нем, на Клюеве, видим снова жизненную силу социального метода литературной критики. Говорят нам, что писатель начинается там, где начинается индивидуальность, а, стало быть, источник его творчества — неповторяемая его душа, а не класс. И верно, что без индивидуальности нет писателя. Но если индивидуальность поэта — и только — раскрывается в его творчестве, — к чему тогда истолкование искусства? К чему, скажем, литературная критика? Художник, если он действительный художник, о своей неповторимой индивидуальности скажет, во всяком случае, лучше, чем разбалтывающий его критик. Но дело-то в том, что если индивидуальность неповторяема, то это вовсе не значит, что она неразложима. Индивидуальность есть сочетание родового, национального, классового, временного, бытового, — именно в своеобразии сочетания, в пропорциях психохимической смеси и выражается индивидуальность. Одна из важнейших задач критики — разложить индивидуальность художника (т. е. его художество) на составные элементы и обнаружить их соотношение. Этим критика приближает художника к читателю, у которого тоже ведь как-никак своя “неповторимая душа”, только художественно не выраженная, не “избранная”, но представляющая сочетание тех же видовых и родовых элементов, что и душа поэта. Вот и оказывается, что мостом от души к душе служит не неповторимое, а общее. Через общее только неповторимое и познается. Общее же определяется у человека наиболее глубокими и неотразимыми условиями, формирующими его “душу”: социальными условиями воспитания, существования, труда и общения. Социальные же условия, в историческом человеческом обществе, это прежде всего условия классовой принадлежности. Вот почему так плодотворен классовый критерий во всех областях идеологии, в том числе и в искусстве, и даже в искусстве особенно, ибо оно выражает нередко наиболее глубокие и потаенные социальные внушения. Разумеется, социальный критерий не исключает, а идет рука об руку с формальной критикой, т. е. с техническим критерием мастерства, который тоже, однако, индивидуальное проверяет общей единицей, ибо без сведения индивидуального к общему не было бы ни общения между людьми, ни мышления, ни поэзии.

Если отнять у Клюева его крестьянство, то его душа не то что окажется неприкаянной, а от нее вообще ничего не останется. Ибо индивидуальность Клюева находит себя в художественном выражении мужика, самостоятельного, сытого, избыточного, эгоистично-свободолюбивого. Всякий мужик есть мужик, но не всякий выразит себя. Мужик, сумевший на языке новой художественной техники выразить себя самого и самодовлеющий свой мир, или, иначе, мужик, пронесший свою мужичью душу через буржуазную выучку, есть индивидуальность крупная — и это Клюев.

Не всегда социальная основа художества так ярка и неоспорима. Но это только потому, как уже сказано, что большинство поэтов связано с эксплуататорскими классами, которые именно в силу своей эксплуататорской природы говорят о себе не то, что думают, и даже думают о себе не то, чем на самом деле являются. Однако же, несмотря на целую систему социально-психических трансмиссий, приводных ремней классового лицемерия, и в самой утонченной художественной перегонке можно открыть социальное естество. И без понимания его в воздухе повисает и художественная критика и история искусства.

Говорить о буржуазности той нашей литературы, которую мы назвали внеоктябрьской, вовсе не значит, следовательно, возводить поклеп на поэтов, которые-де служат искусству, а не буржуазии. Ибо где сказано, что нельзя служить буржуазии искусством? Как геологические обвалы вскрывают напластование земных пород, так обвалы социальные обнажают классовую природу искусства. Внеоктябрьское искусство потому и поражено смертельным бессилием, что на смерть поражены те классы, с которыми оно связано всем своим прошлым: вне буржуазно-помещичьего уклада, с его бытовым букетом, без тончайших внушений усадьбы и салона, это искусство не видит смысла жизни, чахнет, замирает, сходит на нет.

Клюев не мужиковствующий, не народник, он мужик (почти). Его духовный облик подлинно крестьянский, притом севернокрестьянский. Клюев по-крестьянски индивидуалистичен: он себе хозяин, он себе и поэт. Земля под ногами и солнце над головою. У крепкого хозяина запас хлеба в закроме, удойные коровы в хлеву, резные коньки на гребне кровли — хозяйское самосознание плотно и уверенно. Он любит похвалиться хозяйством, избытком и хозяйственной своей сметкой — так и Клюев талантом своим и поэтической ухваткой: похвалить себя также естественно, как отрыгнуть после обильной трапезы или перекрестить рот после позевоты. Клюев учился. Где и чему, не знаем, но распоряжается он знаниями, как начетчик и еще как скопидом. Крестьянин зажиточный, вывезя из города случайно телефонную трубку, укрепляет ее в красном углу, неподалеку от божницы. Так и Клюев Индией, Конго, Монбланом украшает красные углы своих стихов, а украшать Клюев любит. Простая скобленная дуга у хозяина бывает только от бедности или скаредности. У хорошего хозяина дуга с резьбою, расписная, в несколько красок. Клюев хороший стихотворный хозяин, наделенный избытком: у него везде резьба, киноварь, синель, позолота, коньки и более того: парча, атлас, серебро и всякие драгоценные камни. И все это блестит и играет на солнце, а если поразмыслить, то и солнце его же, клюевское, ибо на свете заправски существует лишь он, Клюев, его талант, земля его под ногами и солнце над головой.

Клюев — поэт замкнутого и в основе своей малоподвижного мира, но все же сильно изменившегося с 1861 г. Клюев не Кольцов: сто лет прошло недаром. Кольцов простоват, покорен, скромен. Клюев много сложней, требовательней, затейливей, и новую стихотворную технику он вывез из города, как сосед вывез оттуда граммофон, но опять же поэтическую технику, как и географию Индии, Клюев привлекает только для того, чтобы украсить крестьянский сруб своей поэзии, У него много пестроты, иногда яркой и выразительной, иногда причудливой, иногда дешевой, мишурной — все это на устойчивой крестьянской закладке.

Стихи Клюева, как мысль его, как быт его, не динамичны. Для движения в клюевском стихе слишком много украшений, тяжеловесной парчи, камней самоцветных и всего прочего: двигаться надо с осторожностью во избежание поломки и ущерба. И, однако, Клюев принял революцию, которая есть величайшая динамика. Клюев принял ее не за себя одного, а вместе со всем крестьянством, и принял ее по-крестьянски же. Упразднением барской усадьбы Клюев доволен: “пусть о ней плачет Тургенев на полке”. Но ведь революция — это прежде всего город: без города не было бы и упразднения дворянской усадьбы. Вот отсюда двойственность в отношении Клюева к революции; двойственность опять-таки не только клюевская, а общекрестьянская: города Клюев не любит, городской поэзии не признает. Очень поучительны дружески-вражеским тоном своим стихи его, в которых он убеждает поэта Кириллова отказаться от мысли о фабричной поэзии и прийти в его, клюевский, сосновый лес, единственный источник искусства. Об “индустриальных ритмах”, о пролетарской поэзии, о самом принципе ее Клюев говорит с тем натуральным презрением, какое сквозит в устах каждого “крепкого” хозяина, когда он примеривается глазом к проповедующему социализм, бездомному городскому рабочему или еще того хуже — к стрекулисту. И когда Клюев благосклонно предлагает кузнецу прилечь на минуту на узорчатой мужицкой лавке, кажется, будто богатый и кряжистый олончанин милостиво подает краюху голодному потомственному питерскому пролетарию “в городском обноске на панельных стоптанных каблуках”.

Клюев приемлет революцию, потому что она освобождает крестьянина, и поет ей много своих песен. По его революция без политической динамики, без исторической перспективы. Для Клюева это ярмарка или пышная свадьба, куда собираются с разных мест, опьяняются брагой и песней, объятиями и пляской, а затем возвращаются ко двору: своя земля под ногами и свое солнце над головой. Для других — республика, а для Клюева — Русь; для иных — социализм, а для него — Китеж-град. И он обещает через революцию рай, но рай этот только увеличенное и приукрашенное мужицкое царство; пшеничный, медвяный рай: птица певчая на узорчатом крыльце и солнце, светящееся в яшмах и алмазах. Не без сомнения допускает Клюев в мужицкий рай радио, и плечистый магнит, и электричество: и тут же оказывается, что электричество — это исполинский вол из мужицкой Калевалы и что меж рогов у него — яственный стол.

Клюев, очевидно, бывал в Питере во время революции, писал в “Красной Газете”, братался с рабочими, но, как хозяин себе на уме, Клюев даже в те медовые дни так и этак прикидывал, не будет ли от этого всего ущерба его клюевскому хозяйству, то бишь искусству. Если Клюеву покажется, что в городе его не ценят, то он, Клюев, тут же обнаружит нрав и накинет цену своему пшеничному раю по сравнению с индустриальным адом. И если его в чем укорят, то он за словом в карман не полезет, противника обложит, себя похвалит крепко и убежденно. Еще недавно Клюев затеял стихотворную перебранку с Есениным, который решил надеть фрак и цилиндр, о чем и сообщил в стихах. Клюев увидел в этом измену мужицкому корню и бранчливо мылил младшему голову — ни дать ни взять богатый братан, выговаривающий брательнику, который вздумал жениться на городской шлюхе и записаться в голоштанники.

Клюев ревнив. Кто-то советовал ему отказаться от божественных словес. Клюев ударился в обиду:

Видно, нет святых и злодеев
Для индустриальных небес.

Неясно, верит он сам или не верит: бог у него вдруг харкает кровью, богородица за желтые боны отдает себя какому-то венгру. Все это выходит вроде богохульства, но выключить бога из своего обихода, разрушить красный угол, где на серебряных и золоченых окладах играет свет лампады, — на этакое разорение Клюев не согласен. Без лампады не будет полноты.

Когда Клюев “подспудным, мужицким стихом” поет Ленина, то очень не легко решить: Ленин это или... анти-Ленин? Двоемыслие, двоечувствие, двоесловие. А в основе всего двойственность мужика, лапотного Януса, одним лицом к прошлому, другим — к будущему. Клюев поднимается даже до песен в честь коммуны. Но это именно песни “в честь”, величальные. “Не хочу коммуны без лежанки”. А коммуна с лежанкой — не перестройка по разуму, с циркулем и угломером в руках, всех основ жизни, а все тот же мужицкий рай.

Золотые дерева
Свесят гроздьями созвучья,
Алконостами слова
Порассядутся на сучья.

Медный кит

Вот поэтика Клюева целиком. Какая тут революция, борьба, динамика, устремление к новому? Тут покой, заколдованная неподвижность, сусальная сказочность, билибинщина: “алконостами слова порассядутся на сучья”. Взглянуть на это любопытно, но жить в этой обстановке современному человеку нельзя.

Каков будет дальнейший путь Клюева: к революции или от нее? Скорее от революции: слишком уж он насыщен прошлым. Духовная замкнутость и эстетическая самобытность деревни, несмотря даже на временное ослабление города, явно на ущербе. На ущербе как будто и Клюев.

Публикуется по:

Л.Троцкий. Литература и революция. Печатается по изданию 1923 года. — Москва, Издательство Политической литературы, 1991. — С. 57 - 62

[Ольга Сергевна]

Ч. В-ский (Василий Чешихин-Ветринский)

Николай Клюев. Сосен перезвон. Лесные были

“Сосен перезвон” создал известность г. Клюеву, и нельзя не приветствовать второе издание этой изящной книжечки. Она благоуханна, как сама северная сосновая глушь в жаркий летний день, с ее ароматом смолы и лесных трав. В ней вылился пока весь молодой поэт, принесший свежее оригинальное вдохновение откуда-то из низов и из северной глуши. В этой дали молодая душа переживала те же боли, те же муки и искания, что и все мы, и вынесла их нам в гармонической, успокаивающей и чарующей форме, в образах непосредственно навеянных родною глушью и чарами ее красоты, явной любящему сердцу. Греза поэта — “нерукотворный век колосьев золотых”, ее навеяли “серые избы родного села, луга, перелески, кладбище”, “дымно-лиловая даль”, “болот и оврагов пологость”. Эта греза обвеяна глубоким сознанием возможности и в убогой сфере полноты душевной: “будь убог и темен телом, светел духом и лицом!”.

Как поэтическая греза, как выражение религиозно-благоговейного сердечного отношения к миру, “Сосен перезвон” влечет к себе и чарует. Но г. Клюева уже делают и пророком нового религиозного сознания, раздувают его свежий талант в явление огромной культурно-исторической важности, сравнивают его с Иоанном Дамаскиным и пр. С другой стороны, подчеркивают в его творчестве, как особое достоинство, непосредственность его стихов, растущих “как попало, как деревья в бору” (предисловие г. Брюсова). То и другое, нам думается, и преувеличено, и несправедливо. В г. Клюеве явственно чувствуется, на наш взгляд, влияние интеллигентских исканий религии и модернизма. Противоположения мировоззрений пахаря и интеллигенции отзываются “Вехами”. Непосредственность стиха, часто, просто неумелые стихи. В “Сосен перезвоне” заметно модернистское, преувеличенное пристрастие к новокованным и областным словам, попадается и манерность образов и стиха, иногда перебивающая чудные образы. После насквозь фальшивого и манерного начала: “Я надену черную рубаху, опояшусь кожаным ремнем, по камням двора пройду на плаху, с молчаливо-ласковым лицом” (мундир уличного радикализма и небывалая плаха, вместо виселицы!); после слащавого “бальзамена” (вместо всем знакомого мещанского простого бальзамина), как-то даже неожиданно встретить в этом же стихотворении до головокружения чарующие простою красотой и музыкой: “луговин поемные просторы, тишину обкошенной межи, облаков жемчужные узоры и девичью песенку во ржи”, все, что нельзя выдумать, что поет само в душе поэта. Этого смешения безвкусной выдумки, нарочитой подделки под народность и нагромождения этнографических деталей в третьей книге “Лесных былей” гораздо больше, чем подлинной поэзии, которою дышит “Сосен перезвон”. Мы знакомы случайно с народным говором и песней одной из северных губерний, но многие стилизации г. Клюева поставили нас трудностью понимания их в тупик. Что такое, что “ягоды зреют, половеют на заманку-щипоту”? Что такое “замурудные волосья”, “гостибье”, “зой-невидимка”, “волос-гад” (черный, как уж? но эта ассоциация образов не влечет, а отталкивает), “неба ясные упеки”, “зареветь” (не от слова рев, а от зари), “зарноокий”, “судина”, “из сиговины один — рыбаку заочный сын”, “зажалкует”? На каждой странице таких выражений не мало. Чересчур пестро колоритна эта россыпь новых слов. Новые стихотворения г. Клюева пестрят и выражениями нарочито манерными: как, напр., “певник розмыслом”, “баснослов-баян”, “попарщик” (вместо пара, ровня) и другие выдумки, напоминающие условные этнографические картинки Мея и гр. Алексея К. Толстого. В погоне за непосредственностью народной речи поэт теряет чувство меры и свою собственную непосредственность, впадая в вычурный язык не то Андрея Белого, не то Городецкого или Ремезова. В литературе г. Клюев счастливо занял свое особливое место, аналогичное месту в русской живописи поэта религиозного севера, Нестерова; картины его невольно вспоминаются под тихий “Сосен перезвон”. Можно пожелать поэту побольше оставаться самим собою, и в новых вдохновениях добиться большей гармонии настроения и его выражений, чем дает и его первая, пока лучшая, книжечка.

Вестник Европы. — СПб., 1913. — № 4. — С. 385-386.

Мыкола жгун