Старуш-ка » 17:23:38, Вторник 04 Декабрь 2007
Относительно датировки стихотворений Есенина и Клюева.
«О муза, друг мой гибкий...» скорее всего было написано весной 1917 г.
На это указывается и в Комментариях к 1 тому ПСС.
Действительно, Есенин пишет: «Звездой нам пел в тумане Разумниковский лик» (а сам Иванов-Разумник, открывая первый сборник «Скифов», писал, что он «складывался еще с весны 1916 года»). И Клюева применительно к 1916 году Есенин мог по праву назвать «апостолом нежным». К тому же, в стихотворении легко и естественно прочитываются и другие «весенние» определения: «опять под дождик сыпкий», «опять весенним гулом» (т.е. опять весной 1917 по отношению к весне 1916), «праздник светлый» — Февральская революция… «Теперь мы стали зрелей» — так Есенин мог охарактеризовать группу крестьянских поэтов в начале 1917 . Но не в конце - когда выявилось, что единство во многом лишь «кажущееся». И Есенин порывает со «Скифами»..
Клюевское «Бумажный ад поглотит вас..» - это часть цикла «Поэту Сергею Есенину».
Наряду с такими стихами как «Оттого в глазах моих просинь..», «Изба - святилище земли»
Л Карохин в книге «Сергей Есенин и Николай Клюев», указывает: «Приблизительно в это время <речь идет о лете 1916 > Клюев написал стихотворение «Поэту Сергею Есенину»..
Ну, во всяком случае, это цикл сложился ПОСЛЕ есенинского «Не бродить, не мять в кустах багряных..», написанного во время поездки в Константиново в июне 1916. Потому как у Клюева есть практически прямая цитата оттуда:«Заря-котенок моет рот» (ср. у Есенина: «В тихий час, когда заря на крыше, Как котенок, моет лапкой рот..»)
и ДО есенинского «Преображения» - ибо у Клюева есть строки «Не ты ль, мой брат, жених и сын, укажешь путь к Преображенью?..» Согласитесь, нелепо было бы так вопрошать после того, как Есенин УЖЕ написал свое пророческое стихотворение..
«Ёлушка-сестрица...» Клюева (с подзаголовком «Посвящается Сергею Есенину») была опубликована в ноябрьском номере «Ежемесячного журнала».
А есенинское «О русь, взмахни крылами..» - в декабрьском номере «Скифов».
Что из них написано раньше – трудно судить..
Но очевидно одно – к концу 1917 отношения между Есениным и Клюевым осложнились (мягко говоря).
Поэты не стеснябтся в выражениях, выдвигая взаимные обвинения..
Есенин - Иванову-Разумнику:
«Штемпель Ваш „первый глубинный народный поэт“, который Вы приложили к Клюеву из достижений его „Песнь Солнценосца“, обязывает меня не появляться в третьих „Скифах“. Ибо то, что вы сочли с Андреем Белым за верх совершенства, я счел только за мышиный писк…
Клюев, за исключением „Избяных песен“, которые я ценю и признаю, за последнее время сделался моим врагом. Я больше знаю его, чем Вы, и знаю, что заставило написать его „прекраснейшему“ и „белый свет Сережа, с Китоврасом схожий“.
То единство, которое Вы находите в нас, только кажущееся.
„Я яровчатый стих“
и
„Приложитесь ко мне, братья“
противно моему нутру, которое хочет выплеснуться из тела и прокусить чрево небу, чтоб сдвинуть не только государя с Николая на овин, а....
Но об этом говорить не принято, и я оставлю это для „лицезрения в печати“, кажется, Андрей Белый ждет уже...
В моем посвящении Клюеву я назвал его середним братом из чисел 109, 34 и 22. Значение среднего в „Коньке-горбунке“, да и во всех почти русских сказках, —
„так и сяк“.
Поэтому я и сказал: „Он весь в резьбе молвы“, — то есть в пересказе сказанных. Только изограф, но не открыватель.
А я „сшибаю камнем месяц“, и черт с ним, с Серафимом Саровским, с которым он так носится, если, кроме себя и камня в колодце небес, он ничего не отражает.
Говорю Вам это не из ущемления „первенством“ Солнценосца и моим „созвучно вторит“, а из истинной обиды за Слово, которое не золотится, а проклевывается из сердца самого себя птенцом...
И „Преображение“ мое, посвященное Вам, поэтому будет напечатано в другом месте.
Любящий Вас
Сергей Есенин».
Клюев (из Олонецкой губернии) - Миролюбову
«...я очень нуждаюсь. Мука ржаная у нас 50 руб. и 80 руб. пуд. Есть нечего и взять негде. Сам я очень слаб и болен, вся голова в коросте, шатаются зубы и гноятся десны, на ногах язвы, так что нельзя обуть валенка, в коросте лоб и щеки, так что опасно и глазам. <...> ведь у меня столько друзей с братьями, которым стоило бы один раз в неделю не сходить в „Привал комедиантов“ или к любовнице, и я бы был сыт в моей болезни. Вот Есенин так молодец, не делал губ бантиком, как я, а продался за угол и хлеб, и будет цел и из всего выйдет победителем — плюнув всем „братьям“ в ясные очи».
Слово изначально было тем ковшом, которым из ничего черпают живую воду. С.Есенин