Зинаида Райх

[Надя]

Да Света пишет ее стервой обозвали...Я и пишу, "а еще земляным червяком" - (это из старого мульта про Маугли, неужели не смотрела?)

[Nika]

Свет, зачем ты под моим ником теперь пишешь? Я путаюсь теперь, кто кого как назвал

И вообще причем тут всякие свины и земляные черви?.. Мы отошли от темы

Да Света пишет ее стервой обозвали...Я и пишу, "а еще земляным червяком" - (это из старого мульта про Маугли, неужели не смотрела?)

Последние лет 10 не смотрела, наверно

[perpetum]

Итак, спокойно продолжаем дальше... )))))

СВетик, извини, у меня солнечный удар )

[Света]

О, как тут у Зинаиды Николаевны весело-то!

СВет, а что это за книжка такая суперценная, которую ты всё цитируешь????? Или ты архив нашла Райховский? ))))

Это - Т.С. Есенина "О Вс. Мейерхольде и Зинаиде Райх"
Её, нельзя нигде купить, там всего-то 1000 экземпляров вышло, поэтому я её потихоньку отсканирую и выложу целиком к нам
Архив ещё впереди

[Надя]

Жду Светик! Жду с нетерпением!

[Света]

Письмо Вс. Мейерхольда Сталину:


А.К.Гладков рассказывал, что 5 марта он был свидетелем разговора Мейерхольда с Пастернаком о том, следует ли Мейерхольду искать встречи со Сталиным. Разговор был вызван тем обстоятельством, что «один высокопоставленный товарищ из числа ближайших личных сотрудников Сталина» (Гладков далее называет его «тов.П.») несколько раз подряд побывал на спектакле «Дама с камелиями» и однажды «зашёл к З.Н.Райх или как-то передал ей» свои сожаления о том, что в ГосТИМе нет правительственной ложи, и потому «Сталин не может приехать на спектакль», который «несомненно понравился бы ему, а это имело бы большие последствия для театра и самого Мейерхольда». Тот же «высокопоставленный товарищ» добавил, что «не исключена возможность специального приёма Мейерхольда Сталиным» и что он «готов сделать попытку организовать такую встречу, если, конечно, сам Мейерхольд к этому стремится» (Гладков, т.2, с.350). В тот вечер, по словам Гладкова, Пастернак «пылко доказывал В.Э., что недостойно его, Мейерхольда, являться к Сталину просителем, а в ином положении он сейчас быть не может, что такие люди, как Сталин и Мейерхольд, должны или говорить на равных, или совсем не встречаться». Гладков пишет, что «Мейерхольд согласился с Пастернаком: сказал, что он понял, что сейчас действительно не время добиваться этой встречи».
С этими предположениями о возможной встрече со Сталиным, возникшими зимой 1935/36 г., следует связать остающееся неизвестным в печати письмо Мейерхольда Сталину, написанное летом 1936 г. (когда Мейерхольд продолжал противопоставлять свои позиции позициям Комитета по делам искусств:

«Дорогой Иосиф Виссарионович!
Мысли мои об объёме и значении Вашей работы всегда останавливали моё долголетнее желание повидаться с Вами. Однако, сейчас, когда я знаю, что Вы вплотную стали интересоваться искусством и, в частности, театром, я считаю для себя необходимым просить Вас о свидании для того, чтобы рассказать Вам о своих планах на ближайшие 3—5 лет, в связи с возможностью, которая откроется мне с окончанием строительства нового здания.
Передовая "Правды" от 8-го августа ("Привить школьникам любовь к классической литературе") заставляет меня и как коммуниста, и как художника, чувствовать ответственность мою, и я хочу изложить Вам ряд моих мыслей по этому поводу.
Знаю также, что и по линии человеческой — свидание с Вами мне даст зарядку, бодрость, возможность избавиться от депрессии, в которой я нахожусь, как художник, и работать по-новому.
Любящий Вас Вс.Мейерхольд.
P.S. 14-го августа в 1 час ночи я еду на Донбасс (гастроли театра), а 24 буду в Москве. Тел. 5-87-31».
(РЦХИДНИ, ф.558, оп.П, ед.хр.775, л.99.)

ПИСЬМА Т.С. ЕСЕНИНОЙ М.Я. ШАГИНЯН

С Татьяной Сергеевной, Таней, мы были очень дружны более шестидесяти лет одном классе и после школы не расставались, хотя последние годы жили далеко друг от друга. Наши мамы, Зинаида Райх и Мариэтта Сергеевна Шагинян, были тоже дружны хотя, были такие разные, у нас в семейном архиве сохранились письма Зинаиды Николаевны к маме.
Когда я узнала об аресте Всеволода Эмильевича, я пошла на Брюсовский. Таня с ребёнком была на даче, Зинаида Николаевна была в очень тяжёлом состоянии, мы почти не говорили, я сидела у её кровати и держала её руку. Через несколько дней я уехала в Коктебель. Не помню, какого числа пришло страшное Танино письмо, отправлено из Москвы оно было 20 июля. Таня знала, что оно у меня сохранилось, но даже через пятьдесят лет я ей его не показала.
Мирэль Шагинян

1
Крым. Коктебель, «Дом поэта», Миле Шагинян.
Москва, 9, Брюсовский, д. 12, кв. 11. Т.С.Есенина.
Милечка, дорогая. Мою маму убили в ночь на 15-е июля. Её уже похоронили на Ваганьковском кладбище недалеко от могилы Есенина. Почти никто не пришёл, были родные и несколько посторонних почти людей; из тех, кто ходили всегда, никто не пришёл. Мы дали объявление в газету, его не поместили, с трудом разрешили привезти из морга на квартиру, у ворот стояли люди, которым было приказано никого к нам пускать, чтобы не было толпы.
Они ничего не взяли, не ограбили, они пришли, чтобы убить и ранили 7 раз около сердца и в шею, и она умерла через 2 часа, а Лидию Анисимовну побили по голове, и она жива. Все были на даче, а Костя уехал в Рязань к бабушке. Кто это был, их было двое и их не нашли.
То, что всё кончено, доходит до меня в редкие минуты, я пишу тебе и ничего не сознаю и, не понимаю. У меня в голове что-то спуталось, и я не могу связать своей живой мамы со всем, что произошло, и в те редкие минуты я понимаю не умом, а каким-то инстинктом.
Если бы Мейерхольд не был арестован, этого бы не случилось, значит, это была судьба, и я не знаю, что теперь ему лучше — остаться там или выйти, и когда я думаю о нём, я ничему не верю. Я теперь не верю ничему и не знаю, за что с неба упал громадный камень. Камни падают в течение двух лет на все вокруг меня и в меня не попадают, а у меня сын. Я теперь тоже не боюсь умирать, но у меня маленький мальчик.
Дедушка мой говорит, пусть каждый несёт свой крест, но Мейерхольд говорил, что он верит в свою звезду, и я теперь ничего не понимаю.
Всё будет тогда, когда я поверю, что в гробу была она, когда Костя привезёт карточки. Я просила одеть чёрное платье из «Дамы», но оно почему-то ничего не напоминало.
Ты прости, что я пишу тебе, у меня чувство, что я всех вокруг мучаю. Я очень спокойна, и Костя хорошо очень себя держит, я только кричала, когда надо было поцеловать, потому что я сразу поняла, что это неправда. У меня в мозгу сейчас заросло, какие-то отверстия, где все можно связать друг с другом.
Напиши мне, Миля.
Скажи мне ты — трусы и сволочи, это одно и то же или нет. Я буду гнать всех, кто в эти дни был в Москве, ты напиши мне — это нужно или нет. Я теперь никому и ни во что не верю. Начальник МУРа мне сказал, что мобилизованы все силы. Я была в квартире после этого, видела всё и всё себе представила и поняла, — но передней частью головы, а дальше это не проникает. Сегодня 20-е число. Прости меня, мне надо было написать тебе позже или совсем не писать. Но я не знаю почему, мне нужно, чтобы все всё знали.
Таня

2
Милечка, дорогая!
За меня не беспокойся.
Прости меня за то письмо; я сама едва помню, что там было. Теперь ничего уже этого нет.
У меня к тебе просьба. Накануне того, что случилось, к маме приходил один молодой человек. Он сидел поздно и ушёл часа за два до того. Дома были только Лид. Анис, и мама. Этот человек, кажется, художник, зовут его, может быть, Юра. Раньше я его никогда не видела, но мама, очевидно, знала его и доверяла ему, т. к. она дала ему продать золотые часы и съёмочный киноаппарат. Сейчас он исчез, МУР его разыскать не может. Если бы это был честный человек, он бы пришёл теперь к нам — ведь у него наши вещи. Но он скрылся, и его можно во многом подозревать. Он молодой, смуглый, довольно высокий, худощавый, чёрный, южного типа; я его видела один раз, как раз в тот день, перед отъездом на дачу. Примет этих мало, но он почти наверняка художник, и Лид. Анис, говорит, что они разговаривали о макетах «Пиковой дамы». Если ты или твои товарищи видели и помнят художника с такими приметами — напиши мне. Следствие идёт очень плохо, и этого человека никак не могут разыскать.
Я сейчас целыми днями занимаюсь, хочу осенью сдать экстерном за ин-т иностр. языков. Нужно будет работать. С Вовкой я помирилась накануне 15 июля. Говорят: «друзья узнаются в несчастье»; он так много хорошего сделал за те дни, и он больше не будет меня мучить. Все покорились судьбе, не хочется ни о чём думать, и закрыть глаза. Я боюсь только за папу. Если думать — всё страшно до безумия, если не думать - радует сынок и хочется жить ради жизни.
Милечка, спасибо за письмо и за твоё отношение ко мне. Напиши мне.
Целую крепко.
Таня

[Надя]

"Боюсь за папу...." - она Мейера имеет в виду?

[perpetum]

из тех, кто ходили всегда, никто не пришёл. Мы дали объявление в газету, его не поместили, с трудом разрешили привезти из морга на квартиру, у ворот стояли люди, которым было приказано никого к нам пускать, чтобы не было толпы.

Еще можно понять личную трусость людей, которые не пришли на похороны... Но почему газета не даёт поместить известие о смерти?.. Ведь ее убили просто как бы бандидтским способом, зачем же подвергать острокизму?.. И люди, напуганные... чем?.. Все понимали, что это не бандиты?..

Но я не знаю почему, мне нужно, чтобы все всё знали.

Еще одна фраза, про то, что никто ничего не знает, а нужно,ч тобы все знали.... Ничего не напоминает?...

Я боюсь только за папу.

В предыдущем письма она Мейера так и называет МЕЙЕРХОЛЬД. Да и в воспоминаниях говорилось, что папой его только Костя называл... А здесь он ей стал папой?...

[Надя]

Такое вполне возможно. Дома Таня звала его Мейерхольдом, а в разговоре с подругами могла называть его папа.

[perpetum]

Я бы наоборот скорее делала

А еще говорила Я - Есенина и топала ножкой. Вот и верь после этого детям.

[Надя]

А Я НЕ ЗНАЮ.....Оба круты....
Говорила бы: мой первый папа и второй папа

[Света]

Как нам в музее рассказывали Таня звала Мейерхольда "папа" и "Мейер" впрочем в письмах чаще называла папой

Вот выложу пока одно ее письмо

...Сохранилось письмо Т.С.Есениной родителям, посланное из Горенок 1 октября 1937 г.:

«Дорогие мама и папа!
Вчера мы с бабушкой и Володькой были опять на даче, с ночёвкой. Это уже 3-й раз после вашего отъезда. Забор построен уже спереди и сзади, а со стороны Пастиновых старый разобран и новый уже строится. Дедушка поёт "Солнце всходит и заходит, а в тюрьме моей темно", и говорит, что теперь если уж жулик перелезет через этот забор, да начнёт душить, так снаружи никто и криков не услышит. Камин и обе печки уже починены. Цыплята стали ростом с кур, но неизвестно, кто курица, кто петух, т.к. все они почти одинаковые и никто петухом не поёт. Георгины на днях все завяли в одну ночь, сохранились только те, что под ёлкой. Ухо у Урсятинки понемногу заживает. Я очень боялась, что оно у него так и останется, как в прошлый наш приезд, но теперь оно у него стоит почти наравне с другим ухом и он его может уже прижимать и навострять. Прошлый раз при встрече он безумно визжал, т.к. каждый прыжок от радости стоил ему страшной боли, а в этот раз он прыгал и бесился почти уже в меру своей потребности и визжал только, когда по забывчивости начинал чесать больное ухо своей лапищей с когтями. Мячик мы ему давно привезли, но играть Лидия Анисимовна с нами ему ещё не даёт. Он сейчас линяет на зиму, на морде шерстота у него уже переменилась и морда стала ещё симпатичней, но спина ещё линяет, и поэтому вид у него слегка паршивоватый. Ну, хватит вам про Урса. Про кормёжку я ничего не пишу, всё равно папа скажет, что его никто никогда и ничем не кормит.
Тачку мы ещё не продали, но вы от этого не слишком страдайте — к вашему приезду мы всё равно её куда-нибудь сбагрим. Она выдумала теперь такую лисиную хитрость: раньше, когда её выводили гулять, она всегда страшно боялась детей, которые очень обращали внимание на её странную и корявую внешность и стремились её подразнить или поласкать, что ей одно и то же, и она закрывала глаза, ложилась от страха на землю и дальше не шла, а теперь она вдруг внезапно переменилась, носится по улицам не отставая от Ютки и с диким лаем, сама же от страха поднимая хвост и уши бросается на всех детей и людей ниже среднего роста и норовит схватить за ноги. Все от неё теперь шарахаются и бегут.
Я начала ходить на новые французские курсы. Но они новые только тем, что находятся в другом месте, т.к. туда перешла наша преподавательница и половина, даже больше, нашей группы. В ун-те анализ мне уже понравился, но зато я начала питать тихую ненависть к высшей алгебре. Недавно меня вызывали по военному делу, и преподаватель очень удивился, когда я не знала точно, на сколько времени созываются "на сборы" во время трёхгодичного отпуска бойцы, призываемые в территориальые части. Он сказал, что я это обязательно должна знать, чему я в свою очередь удивилась.
У нас всё абсолютно благополучно. Была больна Анюта, да и та выздоровела.
Лидия Анисимовна очень просила узнать — сколько надо купить мешков картошки у Араповых, если она стоит 15 рублей мешок картошки помельче, и 20 рублей крупной.
Пусть Шура обязательно напишет про Пепку, как он там в Ленинграде.
Целую вас всех.
Таня».
(РГАЛИ, ф.998, оп.1, ед.хр.3694, л.6-7)

[Света]

Вот, статья из все той же книги.
Читать много , но я знаю Надя-то прочтет



К.Л. РУДНИЦКИЙ.
ПОРТРЕТ ЗИНАИДЫ РАЙХ

Уже много лет над письменным столом, слева от меня — её фотография.
Молодая женщина причёсана словно бы по нынешней моде: коротко подстриженные волосы, резвясь и путаясь, падают на высокий лоб. Линия носа идеально точна, подбородок очерчен властно и плавно. Губы вот-вот разомкнутся в улыбке. Широкий ворот белой блузки открывает нежную шею. Прекрасное лицо, чистое и гордое. Только движение левой руки, едва прикоснувшейся к лацкану костюма (ткань в мельчайшую паутинную клеточку ,- робкое, кажется, чуть смущённое.
Но во всём её облике — в порывистой позе, в излучении смелых глаз, которые нетерпеливо смотрят вдаль, мимо объектива, — вызов судьбе, предчувствие счастья.
Фотография 1923 года. Зинаиде Николаевне Райх двадцать девять лет.
Она ещё ни разу не выходила на сцену.
Она понятия не имеет, что с ней станется в будущем.
Мне это ведомо: будущее, которого она нетерпеливо ждёт, стало прошлым, отступило в историю.
И я с болью отвожу взгляд от её счастливого лица.

С середины 20-х годов вплоть до конца 30-х имя Зинаиды Райх знал всякий, кто был хоть в какой-то мере причастен к бурной театральной жизни Москвы. О Райх спорили, и ожесточённо. Тогда-то и сложилась легенда, будто Райх — новая Галатея, сотворенная Мейерхольдом из самого неподатливого, чужеродного сцене материала. Была, мол, неотразимая красавица, но никакая не актриса, всемогущий Мастер её боготворил и создал, натуре вопреки, некое искусственное подобие таланта.
Дальше - больше: весь репертуар Мейерхольд будто бы строил в угоду Райх, примеряясь к её неблагодарным данным и позволяя ей в каждом спектакле слишком часто менять роскошные туалеты... Как во всякой театральной легенде, тут есть, конечно, крупица правды. Но есть и неизбежный для легенды довесок вымысла. Ложь начинается с недооценки человеческого масштаба Зинаиды Райх, с непонимания её редкостной индивидуальности. Райх была духовно сродни таким уникальным женщинам, как Лариса Рейснер или Инесса Арманд, чью молодость обожгло пламя революции. Аршином театральной рецензии эту судьбу измерить нельзя, в рамки театрального амплуа эта личность не вмещается. И всё же легенда о новой Галатее докатилась до наших дней. Отчасти живучесть легенды объясняется тем, что по-настоящему мы ведь почти ничего о Райх не знаем. Имя расстрелянного в 1940 году Мейер хольда целых два десятилетия тонуло в темноте угрюмого замалчивания.
В эту же непроглядную темень канула и его любимая Райх. Потом о Мейерхольде были написаны книги. О Райх же — ни единой статьи, эта вот будет первая. Между тем история советского сценического искусства не вправе обойти Зинаиду Николаевну Райх.
Она родилась 21 июня (3 июля) 1894 года в селении Ближние Мельницы подле Одессы в семье обрусевшего немца-железнодорожника. Николай Андреевич Райх в 1897 году вступил в ряды РСДРП, принимал, активное участие в революционно-освободительном движении. «Ведь потомственная пролетарка, выросла среди пролетариата...» — с гордостью напоминала Зинаида Райх много позже, в середине 30-х годов. После событий 1905 года Николай Райх оказался в поле зрения жандармерии и был выслан из Одессы в Бендеры. В Бендерах его дочь вплоть до восьмого класса благополучно училась в гимназии, но из восьмого класса она была исключена, ибо пошла по отцовской стезе и безоглядно втянулась в политическую борьбу. Продолжать учение девушке пришлось в Киеве. Тут она поселилась у подруги, тут поступила на Высшие женские курсы (где прежде училась Анна Ахматова). В 1913 году Зинаида Райх вступила в партию социалистов-революционеров и вплоть до падения самодержавия оставалась под бдительным полицейским надзором. Окраска эсеровской партии и её позиции в русском революционном движении хорошо известны. В данном же случае нам интересны не политические взгляды молоденькой киевской (а с 1914 года петроградской) курсистки. Интересен её характер. В отличие от отца, Райх выбрала партию экстремистскую, делавшую ставку на террор. В этом поступке сполна проявился юношеский максимализм. Она кинулась в революцию очертя голову.
Нечаянным, но переломным для всей жизни Райх последствием такого выбора явилось знакомство с Сергеем Есениным. Они встретились в 1917 году в Петрограде, в редакции эсеровской газеты «Дело народа», где Райх работала и где Есенин печатался. Любовь вспыхнула мгновенно и жарко, 4 августа 1917 года они обвенчались. Более того, любовь полностью оттеснила «политику», которую Есенин отнюдь не одобрял. 15 сентября 1917 года З.Райх-Есенина поместила в «Правде» письмо: отныне она считает себя «вышедшей из партии социалистов-революционеров», В коротком интервале между Февралём и Октябрём Райх с той же горячностью, которая вчера ещё толкала её в революцию, теперь отдалась устройству семейного гнезда. Это радовало Есенина. С детской гордостью он говорил всем и каждому: «У меня есть жена». Даже Блок удивлённо отметил в дневнике: «Есенин теперь женат. Привыкает к собственности». Молодые наняли квартиру на Литейном. Но времена были трудные, голодные, о «собственности» не приходилось и мечтать. Есенинских гонораров на жизнь не хватало. Райх устроилась машинисткой в Народный комиссариат продовольствия. В марте 1918 года Советское правительство (а значит, и Наркомпрод) переехало из Петрограда в Москву. Райх и Есенин жилья в Москве не нашли. Есенин скитался по знакомым, ночуя то там, то сям. Слава Есенина ширилась, он везде был желанным гостем, многих женщин пленяли его стихи, его красивое напудренное лицо. Беременная Райх поневоле держалась в те ни, поодаль от богемных друзей мужа. Она сперва поселилась в убогом гостиничном номере, потом уехала рожать к родителям, которые к этой поре переселились в Орёл. 29 мая 1918 года появилась на свет дочь Татьяна. 3 февраля 1920 года родился второй птенец — Константин. Но гнезда уже не было и в помине: в конце 1919 года Есенин оставил семью.
Райх с младенцем Костей нашла себе приют в Доме матери и ребёнка на Остоженке. Это было убежище для матерей-одиночек, неплохо по той поре обеспеченное. Однако сам по себе факт, что Райх — с её-то гордостью, с её-то верой в себя, с её-то внутренней независимостью — очутилась в таком заведении, означал полную катастрофу. Спустя пятнадцать лет Райх всё ещё с тоской и ужасом вспоминала «о самом главном и самом страшном в моей жизни — Сергее». Страшное, о котором биографы Есенина предпочитают помалкивать, одним ударом раскололо всю её жизнь. А беда одна не приходит. Сперва тяжело заболел мальчик, и его едва удалось спасти, потом заболела сама Зинаида Николаевна и тоже выжила чудом.
...Я отрываюсь от рукописи и снова пристально всматриваюсь в фотографию 1923 года. Заметен ли след нервного потрясения, тяжёлой душевной травмы на её прелестном лице? Мне кажется, нет. Мне кажется. вся она в этот вот миг, через три года после катастрофы,— в новом порыве к счастью.
Нужна была незаурядная сила духа, чтобы выкарабкаться — и быстро! — из ямы, в которую её сбросил Есенин. Такая сила у Райх нашлась 15 августа 1920 года она пришла на службу в Наркомпрос — инспектором подотдела народных домов, музеев и клубов. Этот маленький подотдел был частью большого Внешкольного отдела, которым ведала Н.К.Крупская. Тогда же, в 1920 году, Райх вступила в РКГТ(б). А осенью 1921 года стала студенткой ГЭКТЕМАСа (Государственных экспериментальных театральных мастерских) и женой Всеволода Эмильевича Мейерхольда.
Мейерхольд был старше Райх на двадцать лет, в его любви к ней сквозила отеческая нежность. Детей Райх он усыновил, оба они, Татьяна и Константин, выросли в его доме, под его крылом. Но и в отношении Райх к Мейерхольду тоже проступало нечто материнское. Неумение поставить себя, готовность переносить лишения и неудобства, да еще и радоваться при этом,— эти его черты вызывали в ней желание опекать его. «Рассказывала она, как в начале их знакомства она навестила его в больнице. На обед ему принесли размазанную по тарелочке отвратительную на вид кашу. Он мгновенно проглотил её, откинул голову и блаженно пробормотал: "вкусно!" Она пошла тогда к Луначарскому и сказала: "Мейерхольд голодает". Луначарский быстро помог» (из письма ко мне Т.Есениной).
Взаимная любовь прославленного режиссёра и мало кому известной молодой женщины возникла в момент, когда оба они едва оправились от болезней (Райх болела особенно тяжко: брюшной тиф, волчанка, сыпной тиф с осложнениями нервного характера), а страна только что вышла из гражданской войны. Разруха, голод и холод сопутствовали завязке этой любви. Тем не менее, то было счастливое начало. Вокруг Мейерхольда, дерзкого строителя нового революционного театра, тесной когортой сомкнулась талантливая молодёжь. Юные Сергей Эйзенштейн, Игорь Ильинский, Сергей Юткевич, Мария Бабанова, Василий Зайчиков, Михаил Жаров, Дмитрий Орлов, Эраст Гарин, Николай Охлопков — вот кто его тогда окружал, вот кто шёл за ним, учился у него. Зинаида Райх сразу почувствовала себя среди своих в этой весёлой стае ниспровергателей старого искусства. Их готовность идти на риск, их азарт, бесстрашие - всё это было по ней, совпадало с велениями её собственной, только что очнувшейся души.
Зинаида Райх вошла в жизнь Мейерхольда так, как до неё ни одна женщина не входила.
Подобно Станиславскому, он был целомудренным человеком, и околотеатральные сплетники никогда не находили в его личной жизни «сюжетов», способных дать пищу их воображению. Для Мейерхольда личная жизнь и сценическая работа были разъяты, отделены друг от друга. Если он и увлекался порою, как увлёкся было очаровательной Ниной Коваленской, то увлечения неизменно оставались в духовной, платонической сфере. Райх прочно и быстро связала в одно целое две, прежде раздельные, половинки бытия Мейерхольда: дом и сцену, работу и любовь, театр и жизнь. Тем нужнее было, чтобы на сцене Райх обрела себя. Для Мейерхольда в сценическом искусстве не было никаких тайн. Для нее - как, впрочем, и для многих других учеников Мастера — сцена являла собой сплошную тайну. Он твёрдо взял Райх за руку, повёл в неведомый мир, был её наставником — терпеливым, изобретательным, упорным. Два года она занималась на режиссёрском факультете ГЭКТЕМАСа, третий год — на актёрском. И только через три года Мастер вывел Райх, как выразился Пастернак, на «дебют роковой», на роль Аксюши в «Лесе». Т.Есенина, чьи рассказы и письма многое поведали мне о её матери и о Мейерхольде, кажется, не придаёт значения занятиям в ГЭКТЕМАСе. Она подчёркивает, что мать профессиональной актрисой не была, более того, "актрисой стать не собиралась», что Мейерхольд поручил ей роль Аксюши лишь «в порядке эксперимента», по принципу «типажности» ( то есть чисто внешней схожести с героиней). Но в данном пункте я согласиться с Татьяной Сергеевной не могу. Три года занятий у Мейерхольда, с Мейерхольдом — разве этого мало, чтобы овладеть актёрской профессией? Неужто какие-нибудь Адашевские курсы или нынешний ГИТИС могли бы дать более прочные навыки? Вспомнимним: Э. Гарин и Н.Охлопков окончили ГЭКТЕМАС вместе с Райх — они ли не профессионалы сцены?
Нет, Райх получила роль Аксюши совсем не случайно. В мейерхольдовском «Лесе» площадная агитка военного коммунизма нежданно-негаданно обручилась с раздольной лирикой. В причудливой пестроте этой композиции Аксюша вела полётную тему вольности, удали, размаха. «Прямой пробор. Коса. Огромные глаза. Простота в движениях..." -вспоминал Гарин. И не кто иной, как сама Т.Есенина дала ответ на вопрос почему в скромной у Островского роли Аксюши Мейерхольду понадобилась именно Райх. Татьяна Сергеевна говорит о «внутренней силе» «значительности» образа, которая позволила Аксюше «противопоставить себя Гурмыжской и прочим», о «трагических интонациях, от которых мурашки по спине». И сразу всё становится ясно, ибо стоит только сопоставить эту «внутреннюю силу» и эти «трагические интонации» с гениальной мейерхольдовской идеей гигантских шагов («Проще простого, - писал потрясённый Владимир Яхонтов.— Летит Аксюша в красном платье. За ней Пётр летит. И на лету друг другу любовные речи говорят»), чтобы понять, что такая Аксюша самым естественным образом очутилась в самом центре режиссёрской композиции «Леса».
Некоторые особенности актёрской индивидуальности Райх приоткрыла мне та же Т.Есенина. «То, какой она была в жизни, во многом предопределяло то, какою она представала на сцене. Мейерхольд любовался ею одним глазом, а другим он наблюдал. Аксюша, Анна Андреевна, Гончарова, Маргерит — казалось бы, ничего в них нет общего, между тем в каждой из этих ролей Зинаида Николаевна играла, как говорится, "себя". В её натуре были, редко совмещающиеся черты. Эти несовместимости, видимо, как-то использовались Мейерхольдом». Несомненно. Однако после победоносной Аксюши Райх не очень-то удачно сыграла Стефку в «Учителе Бубусе» Алексея Файко и Варвару в «Мандате» Николая Эрдмана. И ведь не скажешь, что в эти роли Райх ничего не могла принести «от себя». Могла, конечно, могла. Непреодолимая для Райх трудность состояла в том, что и Стефка, и Варвара интересны были прежде своей незначительностью: актёрская задача состояла в комическом умалении их человеческого масштаба. Тут-то и выяснилось, что такие вот задачи — на умаление, на «вычитание» из золотого запаса собственной личности какой-то копеечной меди, потребной данному персонажу, - решать не умеет. Даже с помощью Мейерхольда — нет, не умеет.
Это вовсе не означает, что она провалила Стефку или Варьку. Сергей Мартинсон, её партнер по «Мандату», говорил мне: «Принято
что Райх в "Мандате" сыграла слабо. Я не согласен, я не думаю, что из можно ещё что-нибудь выжать. Её Варька была чуть косолапая, визгливая, этакая перезрелая, засидевшаяся в девках мещанка, она очень натурально жеманилась, складывала губки бантиком и совершенно откровенно давала понять, что жаждет любви. У нас с ней был забавный и очень даже пикантный дуэт во втором акте. А в третьем акте, когда
она томно, на низких нотах выпевала: "Я хочу, чтобы в пенсне и страстный!" - и пёрла на меня, тут уж даже мой Валериан, на что наглец, и тот
стушевался, попятился. Я, чтобы скрыть смущение, нервно играл папиросой, то затягивался и выпускал дым, то отводил руку с папиросой в сторону. Но Райх двигалась на меня, как танк, прижималась всей грудью, голова откинута, глаза зажмурены, губы полураскрыты: целуй, мол. Отступать некуда! А тут вдруг из сундука выскакивает Широнкин—Зайчиков и доказывает, что мандат у Гулячкина липовый. Ну, Валериан мой — куда теперь деваться? — в обморок. И Варька тоже плюхнулась на стул и стонала: "Ах, ах, умираю..."».
Всё же, думаю, так могла сыграть и другая актриса, не обязательно Райх. В лучших же своих ролях Райх была незаменима и несравненна.
Её артистическая натура во всех случаях требовала не «вычитания», не "деления», не умаления, но — умножения, укрупнения, усиления. Актерский почерк Райх был властный, с нажимом. Истинная удача сопутствовала ей тогда, когда она получала право довести роль до гиперболического напряжения, до угрожающей чрезмерности.
Так была сыграна городничиха Анна Андреевна — одно из самых обольстительных и ослепительных созданий Райх. После премьеры «Ревизора» Виктор Шкловский, умнейший критик, который, однако, ровно ничего в театре не понимал, острил: «Актёров подавали порциями на маленьких площадках-блюдечках. На всех блюдечках была городничиха». Озорная статья Шкловского так и называлась «Пятнадцать порций городничихи». Это — ошибка. Анна Андреевна участвовала далеко не во всех пятнадцати эпизодах спектакля. Но ошибка вполне объяснимая: городничиха—Райх занимала в мейерхольдовской композиции непривычно заметное, чересчур видное место — наравне с Хлестаковым (Э. Гариным).
Михаил Чехов тогда написал Райх: «Я всё ещё хожу под впечатлением, полученным мною от "Ревизора" и от двух исполнителей: от Вас и чудесного Гарина...
Поражает меня Ваша лёгкость в исполнении трудных заданий. А лёгкость — первый признак настоящего творчества. Вы были исключительно едины со всей постановкой, а этого нельзя достичь ни в одной постановке Всеволода Эмильевича, не имея дара сценической смелости". Райх играла отважно.
Да, если хотите, Анна Андреевна во всей своей соблазнительной пышной и жаркой красоте — обнажённые плечи, «екатерининская грудь", зазывно блестящие глаза — просто-напросто выпирала на первый план, и в её дуэтах с пикантной Марьей Антоновной — М.Бабановой томно изнывала неутолённая чувственность. Но вот что любопытно: В.Лужский, ближайший сподвижник Станиславского и Немировича-Данченко, сравнивает мейерхольдовский «Ревизор» с мхатовским и с изумлением заносит в дневник: «Мне нравятся и Райх, и Бабанова, несомненно они лучше наших трактованы... Больше жизненности, чем в нашей правде Кореневых, совершенно незадачливых Лилиных, Елиных, Книппер». Формула Лужского «больше жизненности, чем в нашей правде» означала, что торжество мейерхольдовских методов работы с актёром вынуждены были признать даже в стенах МХАТ.
Немецкий теоретик искусства Вальтер Беньямин в 1926 году приехал в Москву и угодил прямёхонько на премьеру «Ревизора». Умный немец был сторонником «левизны», аскетической простоты, сухих очертаний, и «неслыханная роскошь» спектакля его озадачила, тем более что роскошь эта снова и снова скапливалась «в крохотном пространстве наклонной площадки, которая всякий раз по-новому обставляется красной мебелью в стиле ампир». Его явно смутили «восхитительные жанровые картины», а смутила «маленькая кадриль» — «в пролетарском театре это неожиданность». И тем не менее «постановка, — писал он, — чистое загляденье», а ценности актёрского творчества — «высочайшие». В первую очередь это относилось к игре Гарина и Райх.
Прозаик О.Котылёва, выступавшая под псевдонимом О.Миртов, после «Ревизора» констатировала, что Райх за короткий срок «превратилась в совершенно законченную актрису»... «Какие нюансы! Все сцены с дочерью неподражаемы по утончённости шаржа. И какая мимика! И всё при абсолютном спокойствии — изумительно. Она наслаждается играя. Она плавает на сцене. Выучка, мастерство — это само собой, конечно! — но и талант. Мейерхольдовская лапа не пригнетила, а окрылила талант Райх. Мечтал ли когда-нибудь Гоголь видеть такую Анну Андреевну!»
Андрей Белый, многие годы тщательно изучавший мастерство Гоголя, попытался объяснить Мейерхольду (!), какой смысл вложен автором спектакля в роль Анны Андреевны. Комментируя мизансцену финала, когда офицеры несколько раз приближались к городничихе, отступали, опять приближались и, наконец, дружно поднимали её на руки и уносили за кулисы, Белый сказал:
— Что бы ни случилось, она для них — живой идеал, женшина, приятная во всех отношениях! Кумир, божество!
— Правильно! — возопил изумлённый Мейерхольд.
"Сам он этого явно не знал», — думает Т.Есенина, которая присутствовала при этом разговоре. всего, всё-таки знал — просто восхитился тем, как верно Белый.
Скорее всего, все-таки знал - просто восхитился тем, как верно Белый разгадал его замысел. Ибо всё это — «идеал», «кумир», «божество» — было изначально запрограммировано во всей линии развития роли, которую Мйерхольд умышленно укрупнил.
Такой же метод в применении к грибоедовской Софье дал, по-видимому, менее убедительный результат. Правда, нарком здравоохранения и друг театра Н.Семашко Софью хвалил: она-де «прекрасно изображена З.Н. Райх как своенравная, пустая, капризная, злая...». В этом перечне эпитетов словцо «пустая» звучит несколько неожиданно. Райх увлекательно было играть женщину вызывающе дерзкую, вполне сознающую красоту и оттого — надменную, третирующую «общественное мнение» фамусовской Москвы. «Софья, — писал Юрий Соболев, — играется девицей, изощрённой в науке страсти пылкой и насквозь пропитанной чувственностью».
Вот так. Но если мейерхольдовский «Ревизор» был, метафорически говоря, написан маслом, и Анна Андреевна—Райх царствовала посреди обжигающе горячей живописи, то «Горе уму» с мизансценами, чётко рисовавшимися на белых экранах-ширмах, обладало скорее графической выразительностью. Софья—Райх в экстравагантных платьях и сверхмодных шляпках воспринималась как чуждое, даже враждебное меланхоличному Чацкому—Гарину существо. А кроме того, любовь к холёному, сытому Молчалину—М.Мухину... Вовсе обойти её пьеса не позволяла, когда же Райх к этой теме притрагивалась, её Софья неминуемо глупела, мельчала — и действительно казалась «пустой».
В конечном счёте Райх эту роль невзлюбила и скоро отказалась от неё. Однако были тому и другие причины. Премьера «Горе уму» дала критикам повод упрекнуть Мейерхольда, что он якобы необоснованно выдвигает свою жену на первые роли. В нескольких статьях сокрушались: Софья, мол, выглядит старше означенных Грибоедовым семнадцати лет. (Как будто до Райх или после Райх Софья когда-нибудь у кого-нибудь и впрямь выглядела семнадцатилетней!) В «Известиях» Н.Осинский язвительно писал: "Женам театральных директоров можно рекомендовать большую воздержанность по части туалетов, сменять которые при каждом новом выходе ни в "Ревизоре", ни в "Горе от ума" никакой необходимости нет». Выпады против Райх особенно участились, когда из театра Мейерхольда ушла всеобщая любимица Мария Бабанова.
Для меня несомненно, что Мейерхольд совершил непоправимую ошибку в 1928 году, расставшись с Бабановой, что он ещё и усугубил эту ошибку, возобновив в 1928 году «Великодушного рогоносца» с Зинаидой Райх в бабановской роли Стеллы. В лучшем случае Райх могла бы сыграть Стеллу только удовлетворительно. Спортивно-акробатическая, дробная и ускореннная эксцентриада «Рогоносца» была невыгодна для неё: всевозможные прыжки, антраша и пробежки Райх совершала без бабановской лёгкости. Это бросалось в глаза, и на это рецензенты не замедлили злорадно указать. Тем не менее грубую брань, с какой критики обрушились на актрису, вульгарный тон тогдашних газетных суждений о Райх оправдать невозможно. Борис Пастернак был тысячу раз прав, когда брезгливо отозвался о «несусветном абсурде, которым её коснулась улица».
Над театром Мейерхольда в конце 20-х годов сгустились тучи. Луначарский объяснял это тем, что всякая постановка, «уклонившаяся от довольно узкой полосы революционно-бытового театра», навлекает на себя подозрения «особо левых» деятелей РАППа. «Особо левые» рьяно обвиняли Мейерхольда в отходе от принципов реализма. И хотя Луначарский уверял, что «ни руководящие органы партии, ни правительство» рапповцев не поддерживают, всё же управы на них не находилось. Одёрнул их Сталин. Он внушительно заявил, что Мейерхольд «несомненно связан с нашей советской общественностью» и, конечно, не может быть причислен к разряду «чужих». Но тут же Сталин добавил: Мейерхольд, однако, совершает «неожиданные и вредные скачки от живой жизни в сторону "классического" прошлого».
Коль скоро слово «классический» было забрано в кавычки, а «прыжки» в этом направлении, к Гоголю и Грибоедову, охарактеризованы как «вредные», выводы, понятно, последовали однозначные. Мейерхольд срочно телеграфировал Маяковскому: «Театр погибает. Нет пьес. От классиков принуждают отказаться». И Маяковский написал для него сперва комедию «Клоп», потом комедию «Баня».
В «Бане» Райх досталась роль Фосфорической женщины. Как её играть, она не знала и донимала Маяковского расспросами, что означает сей отвлечённый образ. Он сказал: «Отвлечённый образ — это идеальный человек». Райх не унималась: «А что такое идеальный человек?» Маяковский серьёзно, без тени улыбки, ответил: «Это я...» И добавил после крохотной паузы: «И вы».
Но, хотя Райх и польстили эти слова, она всё-таки нашла несколько иное решение и сумела сообщить своей героине нечто надмирное, нездешнее, таинственно запредельное. Она выделялась среди плакатно сатирических персонажей комедии какой-то неулыбчивой серьёзностью. А кроме того, в её Фосфорической женщине ощутима была вера в прекрасное будущее.
Эту веру актриса очень хотела вселить в душу самого поэта: во время репетиций «Бани» Маяковский, по её словам, «метался», нервничал, места себе не находил. «Мне Штраух перед выходом сказал, — описывала она день премьеры, — не знаю, как буду играть. Маяковский так волнуется, что всё во мне дрожит...». (Цитирую неопубликованное письмо Райх к Лиле Брик.) Да и Райх, конечно, тряслась не меньше, чем Штраух. Но провал «Бани» Зинаида Райх, считавшая (и не без оснований), что эту пьесу поэт написал наспех, ниже своих возможностей, восприняла как суровый урок, который Маяковскому следовало получить. «Думала: это ему на пользу — Маяковскому. Станет серьёзнее относиться к театру - не халтурить», — каялась она в том же письме.
Через две недели ГосТИМ отправился на гастроли за границу. В Берлине Райх, что называется, произвела фурор. Она играла в «Лесе», в «Ревизоре», в «Великодушном рогоносце», играла Веру в трагедии И.Сельвинского «Командарм 2» и во всех ролях пользовалась огромным успехом. Мейерхольд ничуть не преувеличил, когда сообщил пианисту Льву Оборину: «Зинаида Райх взяла Берлин штурмом. Её Анна Андреевна имела чертовский успех... Звон об ней — как об актрисе первой величины в мировом масштабе». Действительно, даже те немецкие критики, которые на дух не принимали «кремлёвское искусство» Мейерхольда, восторгались её игрой. Один рецензент с подкупающей откровенностью признался: «Райх ист фюр мих, абер Мейерхольд ист гар нихт фюр мих» («Райх — для меня, но Мейерхольд — совсем не для меня»).
Однако берлинские триумфы не могли заглушить тревожных мыслей о Москве. Райх страшилась за Маяковского. Пять лет назад она с ужасом предугадала самоубийство Есенина (в наброске не написанных ею мемуаров сказано: «Встреча на улице перед смертью — в декабре, спина»). Тогда, зимой 1925-го, Есенин показался ей обречённым. Теперь, весной 1930-го, в Берлине, она неотвязно думала о Маяковском. Вспоминала, как уговаривала его написать небольшое деловое письмо, а он сумрачно ответил, что даже Лиле Брик не пишет, только шлёт телеграммы: «Я сейчас в таком состоянии — ни за что воевать и бороться не могу». Вознамерилась было послать из Берлина Маяковскому «телеграмму с какими-то дружескими, успокаивающими словами, но думала: что ему эта телеграмма?! Состроит гримасу и будет ходить и метаться с кровью тяжёлой и страшной в сердце». Она мысленно сравнивала кризисные состояния Есенина и Маяковского и видела одно и то же: «внутреннее бешеное беспокойство, неудовлетворённость» обоих поэтов, а главное, их общий страх перед уходящей молодой славой». И когда берлинская горничная, которая принесла Мейерхольдам утренний кофе, пробормотала что-то невнятное о смерти русского поэта, а «Вс. Эм. приподнялся и стал у неё добиваться толку, послал за газетами», тогда Райх, не дожидаясь газет, «завыла. Я поняла сразу всё — что это Маяковский». Письмо Лиле Брик было послано через четыре месяца после гибели поэта, 21 августа 1930 года уже из Парижа. Дальше в письме Райх идёт, по её собственному выражению, «часть деловая» — о планируемом показе «Клопа» на гастролях ГосТИМа в Америке. Гастроли за океаном не состоялись. Но большое впечатление производит доскональность, с которой Райх вникает во все технические детали срочных заданий, поручаемых художнику Александру Родченко. Понятно, что она — не просто актриса, что она, как и сам Мейерхольд, чувствует себя ответственной за все крупные и мелкие обстоятельства жизни театра. Т.Есенина подтверждает: наиболее явственно выходило наружу «их сподвижничество в той бесконечной борьбе с трудностями, сквозь которые пробивалось искусство Мейерхольда. Разговоры на эту тему, конечно, возникали часто, где угодно и когда угодно, часто слышалось самое грозное ругательное слово матери "сволочи", много было огорчений, но иногда были и радости, газетную вырезку, извещавшую о ликвидации РАППа, мать заключила в рамку под стекло, повесила в жёлтой комнате, и она висела довольно долго».
Писатель Александр Гладков, который достаточно хорошо знал Райх. отозвался о ней так: «3. Н. была горячим, импульсивным человеком, очень прямым, искренним, самолюбивым, и не все советы, даваемые ею, были верхом мудрости. Часто она давала пищу и для справедливых нареканий». Очень может быть. И, конечно, актрисы относились к ней ревниво. Даже весёлая и талантливая Тяпкина с досадой вспоминала, что вот, мол, Мейерхольд сперва собирался отдать роль городничихи ей, а потом вдруг передумал и назначил на эту роль Райх. Актрис понять можно. Гораздо труднее понять актёров, например, Игоря Ильинского, который уверял. что его, «как ведущего актёра театра», оказывается, «не могло не нервировать» постоянное стремление Мейерхольда «выискивать гастрольные роли для Райх». Как будто успехи Райх могли ущемить его, Ильинского, интересы или умалить его славу...
Возвращаясь домой, на Брюсовский, после репетиции, возбуждённая Райх нередко еще в дверях выпаливала: «Мейерхольд — бог!» Это вовсе не мешало ей через пять минут обругать «бога» из-за какой-нибудь мелочи: «Всеволод, тысячу раз я тебе говорила!..» И тотчас же позаботиться о том, чтобы никто не помешал Мейерхольду отдохнуть, перевести дух. И блаженно поведать домашним: «А как он сегодня орал на меня!" И подчас хвастаться своими собственными маленькими находками, получившими одобрение Мастера,— например, тем, что Анна Андреевна говорила у неё «капюста» («Я не знаю, что такое капюста...»).
Московские сплетницы любили посудачить о «немыслимо роскошных» и «баснословно дорогих» туалетах Райх,— не только сценических, но и «жизненных». На самом-то деле Райх одевалась скромно и недорого, не прибегая к услугам знаменитых портных. Она просто хорошо знала "свой стиль" и тщательно обдумывала свои наряды — особенно вечерние, для дипломатических приёмов. «Вы думаете, ей всегда легко было соответствовать Мейерхольду своим внешним видом? — весело спрашивает Т. Есенина. - Когда Мейерхольд надевал фрак, можно было упасть навзничь: эта одежда выносила наружу всю его артистичность. Он знал это». Знала и Райх — и старалась быть ему достойной парой. Как и Мейерхольд, Райх с живейшим интересом относилась к писателям, чьи пьесы ставились в ГосТИМе, — не только к Маяковскому, но и к Эрдману, Вишневскому, Олеше, Сейфуллиной. (Сколько я понимаю, холоднее - к Сельвинскому; хотя роль Веры в «Командарме 2» её увлекла, все же пьеса в целом представлялась слишком рациональной.) С Вишневским в период работы над «Последним решительным», напротив, сопряжены были большие надежды: верилось, что в ГосТИМ пришёл драматург, театру родственный. Эпизодическую роль портовой проститутки Пелагеи — Кармен, особенно ее танец (в сильном подпитии), Райх сыграла на грани пародии — бравурно и «знойно». Но скоро альянс с Вишневским разладился — следующая его пьеса, «Германия», не понравилась ни Мейерхольду, ни Райх, а кроме того, Вишневский резко неприязненно отзывался о новой комедии Эрдмана «Самоубийца», в которую влюбилась вся труппа ГосТИМа.
Более гармонично складывались и переросли в подлинную дружбу отношения с Юрием Олешей. В судьбе Елены Гончаровой, героини его пьесы «Список благодеяний», в мучительной раздвоенности Гончаровой между приятием и неприятием советской власти, наконец, в её эмиграции на Запад явственно проглядывала участь Михаила Чехова, в 1928 году покинувшего Родину и в 1930 году встречавшегося с Мейерхольдом в Берлине. Мейерхольд звал Чехова обратно в Москву, приглашал в свой театр. Чехова его предложение соблазняло, но он колебался, побаивался и, в свою очередь, убеждал Мейерхольда не возвращаться в Москву. Вот тут-то и подала свой гневный голос Райх. «Попытки мои уговорить Мейерхольда остаться в Европе,— рассказывал после Михаил Чехов, — вызывали горячий протест с её стороны. Когда же я нарисовал перед ним картину возможной его гибели, она назвала меня предателем и со своей стороны со свойственной ей внутренней силой, или, лучше скажу, фанатизмом, стала влиять на Мейерхольда. С ним мы расстались друзьями, с нею - врагами».
"Врагами»? Нет, это неверно. Это ошибка памяти. Три года спустя после упомянутого инцидента, поясняя, почему он всё тянет и тянет и не возвращается в Москву, Чехов нежно просил «глубокоуважаемую и дорогую Зинаиду Николаевну»: «заступитесь за меня перед Всеволодом Эмильевичем!» И вообще гораздо чаще писал ей, чем Мейерхольду. А Райх, сострадая Чехову, выразила в роли Гончаровой и жалость к нему, и боль за него. Самыми волнующими были у Райх эпизоды, где Гончарова исполняет отрывки из «Гамлета». В длинном чёрном плаще, в белой блузе с отложным воротником, в высоких ботфортах и с рапирой в руке Гончарова—Райх задумчиво пересекала сцену по диагонали, медленно поднималась по крутой лесенке и, остановившись на верхней площадке, с неизбывной горечью произносила прямо в зрительный зал: «Я хочу домой...Друзья мои, где вы?»
В этот миг многие вспоминали, что прославленный московский Гамлет — Михаил Чехов — вдали от Родины, что он наверняка тоскует Москве, по здешним друзьям...
Ещё более сильное впечатление производил финал спектакля — гибель Гончаровой. В сущности, то была целая трагическая пантомима, виртуозно разработанная Мейерхольдом и великолепно выполняемая Райх.
Такого рода трагедийные мгновения возникали во всех мейерхольдовских постановках начала 30-х годов. Он упорно торил дорогу к трагедии сквозь рыхлую мягкость приблизительных, жанрово расплывчатых пьес. Он мечтал о «Гамлете», репетировал «Бориса Годунова», довёл до генеральной репетиции «Одну жизнь» по книге Н. Островского «Как закалялась сталь». Но публика в то время увидела только один его трагедийный спектакль: гением Мейерхольда в подлинную трагедию была превращена заигранная и затрёпанная сценой мелодрама А. Дюма-сына «Дама с камелиями», где Райх сыграла Маргерит Готье.
Как-то, лет двадцать назад, я спросил М.Кнебель, какой спектакль Мастера она считает самым лучшим. «Конечно, "Даму с камелиями"», -без колебаний ответила Мария Осиповна. А ведь она была зрительницей шумных премьер «Леса», «Мандата», «Ревизора», «Горе уму»!..
Первое появление Райх в «Даме с камелиями» я запомнил на всю жизнь. В гостиную, где её давно ждали, Маргерит влетала следом за двумя "лошадками» — молодыми людьми в чёрных фраках, с цилиндрами в руках (это были А.Консовский и А.Шорин). Она сжимала в руках вожжи, на шеях у «лошадок» позванивали бубенчики. Райх была в красном бархатном платье, с цилиндром на голове, с завязанными глазами. Это выезд, лихой и картинный, взвинчивал до предела бесшабашное веселье ночной пирушки. Но вот Райх останавливалась на авансцене, медленно снимала повязку с глаз и, слегка встряхнув непокорные волосы, застывала на мгновенье, устремив в публику рассеянно-печальный, бесконечно грустный взор. В этом взоре — гульбе наперекор — сквозило предвестие неминуемой беды.
Мейрхольд любил повторять, что первый выход персонажа — его визитная карточка. Так вот, визитная карточка Маргерит была с чёрной траурной каймой.
Т.Есенина пишет, что лицо Райх «было не очень подвижным, его меняла в основном гамма улыбок и полуулыбок, зато когда лицо становилось совсем неподвижным, оно было очень даже выразительным, и многое могли досказать ее "говорящие" глаза. Конечно, этому помогал грим, она гримировалась, сбрасывая со счёта примерно первую треть рядов партера». То есть она гримировалась густо и, «чтобы выглядеть помоложе, слегка подтягивала лицо специальными французскими пластырями, которые убирались под парик». Зачем я выдаю эти актёрские хитрости и тайны? Затем, чтобы вы поняли, какими простыми и даже примитивными средствами пользовалась Райх с целью превратить дорогую кокотку из пьесы Дюма в трагическую героиню с бледным неподвижным лицом и говорящими глазами. Юзовский в статье о «Даме с камелиями» заметил, что «Зинаида Райх (хорошо, умно играющая) говорит вполголоса, иногда голос падает до шепота, она словно бы боится выпустить его далеко, чтобы он не передал пышной страсти Дюма. Она "держит голос у груди" для того, чтобы питать его тонкими, интимными, трогательными интонациями, чтоб в него поверили». В этом «вибрирующем» звуке проницательный критик уловил «трепет души». Режиссёр, продолжал Юзовский, «стремится уверить зрителя в истинности страданий Маргерит», а потому ни "грубый шик», ни «патетические страсти» актрисе Райх не нужны.
Вл.Немирович-Данченко ту же, в сущности, мысль выразил другими словами. На вопрос М.Яншина, «нет ли сентиментальности в постановке Мейерхольда», Владимир Иванович возразил: «Мейерхольд поставил "Даму с камелиями" мужественно». Мужество проступило прежде всего в том, что банальную коллизию мелодрамы преобразила тема красоты — возможной или невероятной, доступной или недоступной. Именно эта тема была главной в исполнении Райх. Её игре аккомпанировала вся внешность мейерхольдовской постановки, вобравшей в себя и впервые сделавшей достоянием русской сцены колористические мотивы Эдуарда Мане и Ренуара.
Действие велось в синкопическом ритме, нервно, сухо. Мизансцены чаще всего развёртывались по диагоналям, нередко взмывая ввысь — на полукруг лёгкой лестницы, выстроенной художником И.Лейстиковым.
В четвёртом акте, в сцене решающего объяснения Маргерит с Арманом - М.Царёвым, Райх в чёрном платье, украшенном бело-розовыми и алыми камелиями, сидела в кресле на планшете сцены. Арман же начинал монолог на верхней площадке лестницы, шаг за шагом спускался к ней, клялся в вечной любви, пылко звал её бросить Париж, уехать с ним на край света... Маргерит отрывисто отвечала ему одним словом: "Никогда». Слово это рассекало воздух, как взмах бича. Арман яростно швырял в лицо Маргерит пачку ассигнаций, говорил, что знает ей цену, что может купить её любовь. Оскорблённая Маргерит бежала по лестнице вверх, к той площадке, которую Юзовский метко назвал «местом казни», и падала навзничь. Тотчас же гасли все огни, длинные тени канделябров мрачно расплывались по стенам.
В финале на Райх был белый атласный пеньюар. Раскаявшийся Арман приходил к Маргерит — но поздно, слишком поздно. По пьесе Маргерит, угасая, произносит: «Ты видишь, я улыбаюсь, я сильная... Жизнь идёт! Это она потрясает меня». С этими словами Райх вставала с кресла и, обеими руками ухватившись за штору, распахивала окно. Яркий солнечный луч врывался в комнату. Не выпуская край шторы из правой руки, Маргерит медленно опускалась в кресло спиной к зрителям. После долгой паузы левая её рука падала с подлокотника и повисала, как плеть. Этим движением фиксировался миг смерти героини.
Критика встретила «Даму с камелиями» неприязненно. Эстетизм спектакля воспринимался как неуместный и несвоевременный. Но зрительский успех превзошёл все ожидания. Билеты на «Даму» брали с бою, все её представления шли на аншлагах. Ближайшая и давнишняя, с 1918 года, подруга Райх, Зинаида Гейман после «Дамы с камелиями» записала в дневник: «Я плакала, и не я одна — некоторые мужчины платки из рук не выпускали». Ей казалось, что трагические мотивы в игре Райх навеяны воспоминаниями о гибели Есенина. Сцена, где Маргерит умоляет отца своего возлюбленного не разлучать её с Арманом, напоминала Гейман. как стенала Райх у открытой могилы поэта: «Может, она потому так играет на сцене, что она в жизни была трагическая женщина». Мейерхольду Гейман сказала: «Ваш театр этой постановкой научит любить всякого, кто еще не любил».
Вечер чеховских водевилей «33 обморока» Мейерхольд поставил сравнительно вяло. Возможно, потому, что особых оснований веселиться и упиваться комедийностью у него не было. Лишь один из трёх водевилей, «Медведь», был слажен крепко и шёл живо. Попову играла Райх, Смирнова — Н.Боголюбов, Луку сперва репетировал В.Зайчиков, но роль не давалась, и он отказался от неё, Мейерхольд передал Луку С.Козикову. «То, что Зайчиков ушёл из пьесы,— говорил он с досадой, — это в истории будет отмечено: была, мол, на земном шаре такая труппа, где актёры брезговали водевилем!» Он не уставал напоминать, что в былые времена водевильные роли любили Щепкин, Мартынов, Шумский, очень старался воскресить забытую непосредственность и шаловливость водевильной игры. Но, по-видимому, сам испытывал всё же некое недоверие её вольности, беспечной и бесконтрольной. «Медведь» получился потому, что актёрский дуэт Райх и Боголюбова Мейерхольд сумел «положить на ноты» режиссёрской партитуры, лаконичной и экспрессивной. Строго говоря, он приблизил водевиль к фарсу. Райх начинала роль вдовушки Поповой траурно. На ней было длинное, чёрное платье с шуршащим шлейфом, она скорбной монашенкой гляделась в зеркало и мелко-мелко крестилась по всякому поводу. Но быстро забывала о божественном, а рука её машинально продолжала движение — описывала какие-то неопределённые круги в воздухе. И когда неутешная вдова вдруг замечала эти странные жесты, она изумлённо, как на чужую, смотрела на кисть собственной руки. По зрительному залу прокатывался смех. Тем временем Райх, потягиваясь и оглаживая бёдра, минорным тоном произносила: «Жизнь моя уже кончена». Отставной гусар, помещик Смирнов, с роскошными усами, в поношенной, но пышной венгерке с бранденбурами, в высоких сапожищах, едва появившись, приводил Попову в чрезвычайное возбуждение. Антре Боголюбова было подобно буре. Он снимал фуражку, отстёгивал и с грохотом бросал на пол саблю, стягивал перчатки, одну за другой с маху кидал их в фуражку — и, вплотную подойдя к роялю, бесцеремонно требовал денег. Всё это — и его гусарские замашки, и хамский тон — Попову шокировало. Только что Попова ханжила, играла — и перед слугой, и перед собой — фальшивую роль затворницы, навек отказавшейся от всех мирских радостей, теперь же дала волю совершенно искреннему гневу. Злоба на этого бурбона, столь агрессивно ворвавшегося к ней в дом, пылала в её глазах. В свою очередь и Смирнов—Боголюбов мгновенно вскипал яростью против капризной дамочки, не желающей войти в его положение и безотлагательно вернуть долг. Он вдруг вскакивал верхом на рояль, как на коня, и кричал на Попову, как на «горняшку». Мейерхольд строил их перебранку так, что подтекст всё громче возражал тексту. Чем пуще разгоралась ссора, тем заметнее становилось совершенно не сознаваемое ни Поповой, ни Смирновым их влечение друг к другу. «Меня не тронешь трауром да ямочками на щеках, — орал Смирнов, хватал стул и вышвыривал его в окно. — Знаем мы эти ямочки!" - "Я не желаю разговаривать с нахалами, — топая ногами, вопила Попова — Извольте убираться вон!» В глазах Райх возникал какой-то подозрительный блеск, в жестах Боголюбова — залихватская удаль. Свара горячила застоявшуюся кровь, исподволь превращалась в любовную игру. Апогея эта игра с огнём достигала в момент, когда совершенно ошалевший Смирнов вызывал вдовушку на дуэль и громко требовал: "К барьеру!", а она, подобрав шлейф, опрометью, как фурия, бежала за пистолетами, возвращалась и дрожащими от страсти губами лепетала: «С каким наслаждением я влеплю пулю в ваш медный лоб!». После чего, переламываясь в талии, падала к нему на руки.
Это был обморок — тридцать третий по общему счёту спектакля. Тут-то Смирнова и осеняло. «Но какова женщина!» — выпаливал Боголюбов под дружный хохот публики. А Райх, всем телом прижимаясь к нему, зазывно шептала: «Я вас ненавижу!» В ответ он в полном отчаянии стенал: «Погиб! Попал в мышеловку!» Подмывающая музыка выпархивала из-за кулис, Райх — уже нимало не монашенка, скорее легкомысленная, на всё готовая особа — выпрямлялась, быстрым движением надевала чуть набекрень шикарную шляпу, усыпанную мелкими цветочками, и увлекала партнёра в танцевальный променад по авансцене. Тем — под шумные аплодисменты — и кончались «33 обморока». И всё-таки спектакль в целом успехом не пользовался.

В 1936 году юный Костя Есенин, будущий великий знаток и летописец советского футбола, вбежал в комнату с газетой в руках и объявил: «Мейерхольда лишили звания народного артиста». Мейерхольд взял у него газету, глянул и возразил: «Ерунда, никого ничего не лишили. Появилось новое звание, и мне его не дали. Это ещё ничего не значит — чины людьми даются, а люди могут обмануться». Но сам-то он, одним из первых, вскоре после Шаляпина удостоенный звания народного артиста республики, прекрасно понимал, что если среди тех, кто назван сейчас народными артистами СССР, нет его имени, то это, конечно, дурной знак. В том же 1936 году в достопамятной статье «Правды» «Сумбур вместо музыки», громившей Д.Шостаковича, появилось мерзкое бранное словцо «мейерхольдовщина». Появилось и замелькало на столбцах газет, дружно ополчившихся против вымышленного «формализма». Эпицентр проработки, сотрясавшей советскую культуру, быстро приблизился к Мастеру. Репрессии 1937 года тоже явно ему угрожали. Райх это чувствовала и в страхе не однажды теряла душевное равновесие...
В январе 1938 года театр Мейерхольда был объявлен «чуждым советскому искусству» и закрыт. Хорошо известно, что Мейерхольда позвал к себе Станиславский и предложил ему работу в своём музыкальном театре. Мало кому, однако, приходит в голову, что это предложение, спасительное (хотя бы на короткий срок) для Мейерхольда, актрисе Зинаиде Райх никаких надежд не сулило. Райх бодрилась. Она заказала себе новую блузку, расшитую нотными знаками, и говорила: «Кто я теперь? Жена музыкального режиссёра!» Пыталась писать сценарии для кино.
За тринадцать лет работы в ГосТИМе она сыграла немногим более десяти ролей. Теперь же ни малейших шансов вернуться на сцену было. Но и жизни её оставались считанные месяцы.
20 июня 1939 года её худшие ожидания сбылись: в Ленинграде был арестован Мейерхольд. В ту же ночь в Москве, на Брюсовском, у Райх был произведен обыск. А 15 июля 1939 года Зинаида Николаевна была убита там же, на Брюсовском, в своей квартире. Неизвестные нанесли ей несколько ножевых ран, и в машине «скорой помощи» по пути в институт Склифосовского она скончалась. Велось понятное дело следствие, но какие оно дало результаты — неведомо поныне. По этому поводу я в 1978 году обратился в Министерство внутренних дел СССР — просил разрешить мне ознакомиться с материалами следствия. Ответ пришёл короткий: МВД СССР «сведениями о месте хранения уголовного дела, возбуждённого по факту гибели гражданки Райх Зинаиды Николаевны, не располагает». Но теперь, когда непроницаемая завеса секретности приподнята, быть может, сыщутся и эти сведения? Быть может, мы узнаем наконец, чья рука оборвала жизнь артистки?
Хочу в заключение привести несколько слов из её письма к Мариэтте Шагинян. В 1934 году Райх писала о том, какое счастье ей доставляет мысль о людях из интеллигенции, которые сами, по собственной доброй воле приходят к коммунизму, к рабочим. Эти люди — «кристаллы драгоценной человеческой породы... Вот только рабочий класс не научился ни беречь, ни любить таких. Такие люди — и Володя Маяковский, и Мейерхольд, и Олеша». Дальше было несколько слов о себе: «Но хочу, чтоб обо мне Вы что-нибудь написали». Это — не теперь, это — «когда помру».
Минуло полвека с тех пор, как Зинаида Райх ушла из жизни. Давно пора о ней написать.

[Надя]

Спасибо милая! Это Зине и мне подарок!
С Лилей они дружили что ли? Или просто общались?
Автор статья, по моему, в Зинон втюрился

[Juliette]

Вот, статья из все той же книги.
Читать много , но я знаю Надя-то прочтет

И не только Надя!

Спасибо, Светик!