Увы, выложить книгу, разом не получится, потому как частично ее приходится набирать вручную, но постепено выложу всю.
А Надя, будет постепенно читать
Т.С. Есенина "О Вс. Мейерхольде и Зинаиде Райх"
ОТ СОСТАВИТЕЛЕЙ
Первое из писем приёмной дочери В.Э.Мейерхольда Татьяны Сергеевны Есениной К.Л.Рудницкий получил в начале 1970 года — после выхода в свет его книги «Режиссёр Мейерхольд». Оно не могло не поразить — и незаурядным литературным даром автора, абсолютной властью над словом, и редчайшей способностью видеть сразу все смысловые пласты сложнейших документов (а именно к их числу принадлежат страницы воспоминаний С.М.Эйзенштейна, исчерпывающе прокомментированные ею в этом письме), и редко дающейся высотой точки зрения, способностью максимального приближения к предмету разговора — к личности великого художника и к его судьбе.
Возникшая переписка длилась восемнадцать лет и оборвалась в 1988 году со смертью К.Л.Рудницкого. По публикуемым письмам Т.С.Есениной читатель увидит, какие этапы были пройдены корреспондентами — они оба сознавали необходимость своего диалога, следовали чувству ответственности и долга.
К.Л.Рудницкий смог использовать эти письма в своих последних статьях — в написанном весной 1988 г. для «Огонька» очерке «Крушение театра» и в «Портрете Зинаиды Райх», напечатанном в «Театральной жизни» и в книге актёрских портретов, увидевшей свет через два года после смерти автора.
В 1992 году скончалась Т.С.Есенина. За год до её смерти была напечатана её прекрасная мемуарная повесть о 1922—1928 годах («Дом на Новинском бульваре» — журнал «Согласие», 1991, № 4). Лишь в малой части совпадая с рассказанным в повести, письма позволяют понять, о чём пошла бы речь в ненаписанном продолжении её, которое касалось бы последующих лет жизни семьи Мейерхольда и Райх в доме на Брюсовском.
Ранние из этих писем писались в те уже давние годы, когда не хотелось бросать в почтовый ящик слишком толстые письма на запретные темы, другие написаны относительно недавно, когда открытой печати становилось доступным всё. Собранные воедино, они слились в целостный захватывающий монолог. Читая их одно за другим, понимаешь — их появлением мы обязаны тому, что автор встретил собеседника, возраставшее доверие к которому позволило положить на бумагу давно откристаллизовавшиеся итоги размышлений, длившихся десятилетиями. Мы получили возможность узнать суждения и выводы незаурядной несокрушимой женщины, полвека неотрывно всматривавшейся в трагические события, уничтожившие её родителей и родительский дом.
Читатель убедится — в мейерхольдовской литературе совсем немного свидетельств о духовном самочувствии Мейерхольда 30-х годов, равных тем, которые заключены в этих письмах. Портрет матери, написанный рукою дочери, освещен открытой субъективностью, но едва ли кто другой смог бы дать столь свободный анализ личности и судьбы Зинаиды Райх. Татьяна Сергеевна избегала углубляться в театральные темы, но историкам театра уже не пройти мимо её наблюдений над методами работы З.Н.Райх и сжатых описаний её игры.
В письме, ставшем последним в этой переписке, Татьяна Сергеевна вспоминает 1936, 1937,1938 годы. Ей хорошо помнились многие обстоятельства, позволяющие точнее увидеть линию поведения Мейерхольда во второй половине 1930-х гг. Она упоминает о его встрече с Н.И.Бухариным в 1934 г., после которой Мейерхольд готов был ждать, что обстановка в стране смягчится. Она отлично помнила, что надежду на перемены к лучшему Мейерхольд в самом начале 1936 г. связывал с появлением П.М.Керженцева во главе Комитета по делам искусств, что для Мейерхольда был неожиданностью сразу определившийся курс Керженцева на подавление искусства и что Мейерхольд вступил в «заочную перепалку» с Керженцевым, поскольку оценивал его политику как его личную ошибку, как заблуждение. Существует немало документальных подтверждений этой «заочной перепалки», она в разных формах длилась до апреля 1937 г., до разгрома «Наташи». Поначалу Мейерхольд не мог допустить, что будет перечёркнут весь его путь. Он вёл спор с Керженцевым о вещах, казалось бы, очевидных, об условной природе театра, и противопоставлял новой политике Комитета опыт мирового искусства. Обстоятельства этого заочного спора сделали неизбежным впервые приводимое ниже письмо Мейерхольда Сталину, оставшееся без ответа (см. с.225). Так же, как Мейерхольд, Райх не могла допустить, что гонения на ГосТИМ санкционированы свыше, этим было вызвано её письмо Сталину. Оно было написано после разгрома «Наташи», который — как это следует из писем Т.С.Есениной — повёл к нервному потрясению, спровоцировавшему болезнь З.Н.Райх.
Та светлая и простая интонация, с которой Татьяна Сергеевна рассказывает о спасении необозримого мейерхольдовского архива, не помешает читателю оценить подвиг, который в августе 1939 года совершила она, двадцатилетняя женщина с годовалым сыном на руках. Подобно юным героиням античных трагедий, она — дочь злодейски убитой матери, падчерица публично растоптанного великого режиссёра, жена уже испытавшего ужасы советской тюрьмы молодого человека, чьи родители только что сгинули в застенках, — сознавала, что в обстановке, когда любой клочок бумаги с почерком её отчима стал крамолой в глазах властей, ей — только ей — предстоит либо спрятать его архив, либо покорно отдать тем, кто его уничтожит. И охваченная предельным, бездонным отчаянием (им полны два её письма к ближайшей подруге, написанные сразу после похорон матери), она делает невозможное и стремительно осуществляет первую операцию по спасению архива. Спустя два года её сообщником оказывается С.М.Эйзенштейн, и в автобиографическом фрагменте «Сокровище» он оставит портрет девушки с синими кругами у глаз, запечатлев Таню Есенину такой, какой увидел её в ту пору.
Письма Т.С.Есениной впервые были напечатаны в 1993 г. в журнале «Театр» (№ 2 и 3). К ним были присоединены два её письма к М.Я.Шагинян и «Сокровище» С.М.Эйзенштейна, остававшееся неизвестным в печати. Все эти тексты повторены в данной книге; в неё вошла также статья К.Л.Рудницкого «Портрет Зинаиды Райх». Комментарий к письмам расширен, в него введён ряд неизвестных прежде материалов. Среди включённых в книгу фотодокументов — альбом фотографий З.Н.Райх в её основных ролях.
Знаком * в тексте писем отмечены отсылки к комментариям, помещённым в конце книги.
ПИСЬМА Т. С. ЕСЕНИНОЙ К. Л. РУДНИЦКОМУ
1
18 марта 1970
Уважаемый Константин Лазаревич!
Вам пишет из Ташкента дочь З.Н.Райх (т. е. приёмная дочь Мейерхольда). Читая вашу книгу «Режиссёр Мейерхольд», я с первых страниц стала удивляться и радоваться. Радоваться — тому, что вы очень многое так свободно и спокойно, без лишней полемики, поставили на место. Удивляться — тому, что эта работа вышла в 1969 году*.
Но некоторые страницы вызвали у меня чувство протеста и я решила вам написать.
Работа ваша посвящена только творчеству Мейерхольда, и задачу показать что-то через вехи его личной жизни, взаимоотношения с людьми и т. д. вы себе не ставили. В этом плане и выдержана первая часть книги. Во второй же части появляются отдельные беглые характеристики по типу тех, что вольны давать авторы мемуаров.
Приведу один пример (остальные похожи). На стр. 256—257, говоря о полемических приёмах Мейерхольда, вы несколько раз называете его «коварным». И в книге это первая оценка, касающаяся, так сказать, «морального облика» объекта вашего исследования, при этом речь идёт о возрасте, когда ему уже под пятьдесят. Понять, какой смысл вкладываете вы в само это слово — «коварство»,— нелегко. Примером у вас служит статья «Одиночество Станиславского», она, пишете вы, «была проникнута нескрываемым желанием вырвать из Художественного театра по меньшей мере двух сильнейших мастеров...». Вот именно — нескрываемым желанием. Но коварством, вроде бы, до сих пор называли измены, тайные замыслы, двуличие и т. д. («Но кто б мог знать, что был он так коварен!» — Софья о Молчалине*).
Не могу судить, насколько точно вы употребляете это слово дальше, поскольку вы делитесь с читателем лишь своим общим впечатлением о прочитанных вами отчётах. Но вся эта скороговорка производит странное впечатление. Остаётся вспомнить предупреждение автора о том, что он не будет останавливаться на вещах, известных из ранее опубликованных источников.
Когда вы писали эти страницы (о «коварстве»), перед вами уже лежали наготове либо выписки из воспоминаний Эйзенштейна, либо книга «Встречи с Мейерхольдом» с закладкой на стр. 222. Об этом нетрудно догадаться, ибо чуть ниже вы Эйзенштейна цитируете:
«Это — не холод, это волнение, это нервы, взвинченные до предела...»
А что там дальше у Эйзенштейна, сразу вслед за этими строчками? Читаем:
«Мейерхольд!
Сочетание гениальности творца и коварства личности».
В этих коротеньких воспоминаниях горестных восклицаний по поводу свойств мейерхольдовской личности сравнительно много. В каких поступках раскрывались эти свойства, автор не уточняет, но заподозрить, что тут что-то не так, что здесь гигантский перехлёст — не каждый себе позволит. Ведь Эйзенштейн обожал Мейерхольда, боготворил. И он прятал его архив. Ну и, в конце концов, это не кто-нибудь, а Эйзенштейн.
Наверное, было неправильно печатать эти воспоминания, туманные даже для узкого круга посвященных, в сборнике, изданном стотысячным тиражом, без всяких комментариев*. В книге они явно стоят особняком. Они написаны значительно раньше (или значительно позже), чем другие воспоминания. Другие авторы сборника, многие из которых были гораздо более тесно связаны с Мейерхольдом, о каких бы недостатках его ни писали, таких криков души по поводу коварства его личности не издавали. И должен же кто-то задаться чисто психологическим вопросом — воспоминания писались в годы, когда примеров подлинного коварства, предательства, доносов, кровопролитной демагогии и т. д. было по пояс, — как в эти годы, восстанавливая в памяти закулисные конфликты четвертьвековой давности, Эйзенштейн мог выделять Мейерхольда как особо выдающегося носителя коварства.
Я бы эти воспоминания прокомментировала следующим образом:
Говоря о «коварстве личности», Эйзенштейн имел в виду прежде всего не прошлое, а настоящее. Он не знал, не должен был знать о том, что Мейерхольда уже нет в живых. Но дело не в этом, а в том, что ему было прекрасно известно, что Мейерхольд осуждён («10 лет без права переписки») по ст. 58 пункт 1а, который в прессе имел эквивалент «изменник родины» (п. 16 — «враг народа»).
Это обстоятельство Эйзенштейн не обошёл молчанием. На стр.224, где говорится о последней встрече Мейерхольда и Станиславского, ой пишет: «Но не внутренний разлад и развал привели к разрыву на этот раз.
Вырастая из тех же черт неуравновешенности нрава, одного из них привели к роковому концу* биографии трагические последствия собственного внутреннего разлада, другого — смерть...»
Таким образом, Эйзенштейн писал о Мейерхольде не как о жертве незаконных репрессий, а как о человеке, осуждённом правильно. И если читать то, что написано, — всё встаёт на своё место — и слова «коварство личности» употреблены весьма точно, и горестно-патетическая интонация вполне соответствует обстоятельствам.
Это настоящее и бросало свой отблеск на прошлое. Нелегко судить о том, насколько искренне Эйзенштейн мог считать Мейерхольда в чём-то виноватым. Можно предположить, что на случай обнаружения архива он и счёл нужным зафиксировать такое своё — двойственное — отношение к Мейерхольду. Из этих же соображений, видимо, была им сделана найденная в его бумагах запись «Сокровище»*, где было описано, как к нему попал архив.
Воспоминания писались в состоянии явного самоподогрева — время делало привычными такие вещи. Задачу облегчала старая, мне кажется, многим известная обида Эйзенштейна на Мейерхольда — он подозревал, что мастер умышленно скрывает от учеников (вот оно — коварство) какую-то вполне осознанную, секретную свою систему, которая и рождала волшебства в его творчестве. «Когда перейдём к методике?», «Горе тому, кто доверчиво шёл к нему с вопросом», «Я рациональное глухо ворчит» — именно подобного рода искренняя обида могла вмонтировать столь неподходящие слова в текст, исторгнутый, казалось бы, в состоянии такого экстаза, когда к вискам уже надо прикладывать пиявки.
Придёт время, и кто-нибудь, исполненный спокойного интереса и движимый исследовательским духом, попытается дать цельный психологический портрет Мейерхольда.
А пока что — мимоходом давать оценки, мимоходом вершить некий моральный суд — это же всё-таки не дело науки.
Конечно, если без всякого анализа мысленно тянуть из двадцатых годов в шестидесятые, как некую прямую линию, тенденцию губить людей с помощью демагогии*, можно увидеть в исходной точке этой линии Мейерхольда. Однако ещё Эйнштейн показал, что не все линии, которые мы способны проводить мысленно (особенно прямые), могут быть проведены в натуре...
Покоробила меня и интонация, с которой в книге подано всё, касающееся З.Н.Райх. Я не имею в виду недоброжелательства, напротив, вижу снисходительную авторскую усмешку: ну зачем было поднимать столько шуму по поводу выдвижения жены Мейерхольда — пусть с закулисной стороны это выглядело не очень красиво, но сцена-то не всегда терпела ущерб. Между тем есть два-три факта, которые, будь они приведены, пролили бы больше света на природу этого шума, чем авторская интонация.
Когда вы цитируете Маяковского* — «не потому он даёт хорошие роли Зинаиде Райх, что она его жена, а потому он и женился на ней, что она прекрасная артистка» — вашему читателю не может прийти в голову, что тут есть чисто фактическая ошибка. Знаете ли вы сами о том, что она есть?
В 1922 году Мейерхольд женился на женщине без специальности (кстати, она тогда только что вышла из психиатрической лечебницы). Ни малейшего отношения к театру она не имела. Учиться же она стала на режиссёрском факультете и актрисой стать не собиралась*.
Можно найти относящиеся к тому времени высказывания Вс. Эм., свидетельствующие об его интересе к практике американского кино — если нет нужного актёра, пробовать в роли подходящего по типу непрофессионала. Когда в период постановки «Леса» не могли подобрать кандидатуру на роль Аксюши, решили посмотреть по этому принципу, что получится у Райх. Таким образом, в 1924 году в возрасте 30 лет она сыграла свою первую роль, причём большую, не имея никакой профессиональной подготовки.
У вас на стр.313 говорится: «Зинаида Райх, которая играла Аксюшу, прекрасно отделала всю пластическую сторону роли». Если бы тут читатель узнал, что жена Мейерхольда — не профессиональная актриса — играла Аксюшу в порядке эксперимента — это бы прояснило этическую сторону дела — ничьих талантов при этом ни она, ни Мейерхольд не зажимали, всё объяснялось тем, что театр был беден актрисами. И о том, что после такого дебюта можно было заподозрить в Райх какие-то нераскрытые возможности, это бы тоже как-то говорило и объясняло последующие пробы и обучение на ходу.
Ваш читатель о том, что З.Н.Райх жена Вс. Эм., узнаёт дальше при описании «Мандата», когда попутно говорится о конфликтах, вызванных выдвижением её на первые роли — Стефки и Варьки.
Стефку режиссёр отдал Райх, надеясь что-то извлечь из некоторого биографического сходства героини и самой актрисы. Роль Варьки — это небольшая роль. И вообще слова — выдвижение на первые роли, часто встречающиеся в тексте, не совсем точны.
Какая-то сумма мелких неточностей и недоговоренностей создаёт примитивную, шаблонную и неприглядную картину — женился на второстепенной красивой актрисе и принялся, ни с чем не считаясь, двигать её на первые роли.
Не был Мейерхольд героем такой пошлой истории*, как и не было в нём того инфернального коварства, из-за которого Эйзенштейн воздевал руки к небу. Не доказано всё это наукой...
Сценический путь З.Н.Райх был весьма коротким — она пробыла на сцене лет 13 и сыграла 9—10 ролей*. Во всех крупных ролях у неё были дублёрши. Частые упоминания и в цитатах и в авторском тексте об «актёрских аппетитах» Райх и о настойчивом стремлении Вс. Эм. сделать её первой актрисой театра создают впечатление, что и после ухода Бабановой в театре была целая плеяда талантливых претенденток на первые роли. Кто они? Кому Мейерхольд не давал ходу? Это было ему свойственно?
У двух-трёх человек, прочитавших вашу книгу, я спросила — после того, что К. Рудницкий написал о Райх, можно ли себе представить такую вещь: когда в 1930 году театр Мейерхольда выезжал за границу, поездка была совершенно триумфальной для этой актрисы* — десятки рецензентов Берлина, Парижа и других городов посвятили ей восторженные статьи, в их числе были и крупные театроведы?
Мне отвечали:
— Конечно, такого и вообразить невозможно. А почему Рудницкий об этом не пишет?
Наивный, разумеется, вопрос (молодёжь)...
Попутно ещё два слова о том, что вспомнилось при чтении.
О спектакле «Доходное место»* вы пишете, что он всё «шёл и шёл». Я в этом что-то не совсем уверена. Отчётливо помню репетиции по возобновлению спектакля и, соответственно, — премьеру. Это могло быть где-то в 1935 году, но за точность не ручаюсь. Это, наверное, легко проверить.
Заключительные сцены в «Предложении» и «Медведе» были не совсем такими, как вы описываете. В «Предложении» в финале была кадриль, она симпатично описана А.Гладковым, по-моему, в сб. «Встречи с Мейерхольдом». В финале «Медведя», после того, как в дверях показывались прибежавшие на помощь крестьяне с вилами, раздавалась бравурная музыка, Поповой подавали огромную шляпу с цветами, а за этим следовал не танец, а, скорее, «променад» в быстром темпе, который они вдвоём со Смирновым совершали по авансцене.
Пьеса Дюма претерпела чуть больше изменений*, чем видно из вашего текста. Был сделан новый перевод (Пястом), обработанный потом совместно Мейерхольдом, Райх и Царёвым, — они официально считались соавторами перевода. Действие пьесы было сдвинуто примерно на четверть века вперёд. Это-то и позволило оформить спектакль в духе Ренуара и Мане, изменить облик костюмов, включить в текст роли одного из персонажей первого акта цитаты из Флобера (эту роль играл Мологин). Маргерит исполняла песню на слова Верлена и т. д. Кстати, немного позднее, поставив у себя в оперном театре «Травиату», Немирович-Данченко сделал точно такую же передвижку во времени*.
Хочу в заключение повторить, что в целом мне понравилась ваша книга, иначе зачем бы я стала вам писать.
С приветом!
Т.Есенина 18. III. 1970
...Удивляться — тому, что эта работа вышла в 1969 году. — Об обстоятельства позволивших издательству «Наука» в середине 1960-х гг. заказать К.Л.Рудницком книгу «Режиссёр Мейерхольд», и о ходе её внутрииздательской подготовки рассказал по просьбе мейерхольдовской комиссии 27 ноября 1987 г. А.Б.Стерлигов (1936—2003) заведовавший в 1960-е гг. в этом издательстве редакцией истории искусств. Его статья «Делать книгу» впервые помещена в журнале «Театральная жизнь» (1989, № 5, с.20) «Более двадцати лет прошло с тех пор, когда началась издательская судьба "Режиссёра Мейерхольда". Многие подробности время уже, боюсь, безвозвратно унесло из памяти, но совсем забыть то, что сейчас представляется настоящим счастьем своей прошлой работы, конечно, невозможно. К.Л. тогда буквально вывозил на своих плечах многотомную "Историю советского драматического театра" и ходил к нам в редакцию истории искусства издательства "Наука" как на службу. В этой пёстрой "Истории" резко выделялись умом и талантом страницы, написанные самим Рудницким о Мейерхольде. Поэтому когда редакции дали возможность (кстати, вскоре отобранную) помимо "обязательных" рукописей, поступающих в наше академическое издательство по плану, заказывать самостоятельные работы, у нас не было сомнений. с чего следует начинать. Убеждённость в огромном значении фигуры Мейерхольда для советской культуры и вера в исследовательский и писательский дар Рудниикого сплелись воедино, теперь надо было уговорить К.Л. взяться за это многотрудное дело Издательство тогда занимало особняк Викулы Морозова в Подсосенском переулке. Рядом с нашей комнатой был небольшой коридорчик со ступеньками возле амбразуры окна, где ещё сохранялся витраж Врубеля. Очередной невежественный завхоз вскоре заменит витраж на простое стекло, но пока мы частенько покуривали с K.Л. у этой амбразуры, и здесь-то, пожалуй, и оформилась окончательная мечта о будущей книге. Так или иначе, договор на монографию был подписан, и она вошла в план наших изданий. Сейчас кажется почти невероятным, как могла увидеть свет такая книга в годы всё большего оледенения нашей гуманитарной жизни? Как вообще удавалось выходить честным и талантливым книгам? У каждой такой книги — своя судьба, чаще непростая. В данном же случае на помощь пришло стечение ряда обстоятельств. О первом я уже сказал — кратковременное и очень ограниченное право издательства на выпуск книг по своему усмотрению. Институт истории искусств, где работал К.Л., вряд ли включил эту монографию в свой издательский план за счёт других работ, хорошо ещё, что Учёный совет Института нашёл возможность одобрить ее к изданию (1).
1.Книга К.Л.Рудницкого была написана вне институтского плана, утверждавшегося министерством культуры, но её готовая рукопись была рекомендована к печати Ученым советом института и получила институтский гриф. — Ред.
Второе обстоятельство — специфика издательства "Наука" (бывшее издательство АН СССР)- Наша небольшая редакция как бы затерялась в огромном организме емического издательского комбината. У нас не было начальников, претендовавших
на понимание искусствоведческих проблем, и благодаря этому редакция обладала достаточной автономией. К тому же мы пользовались полным доверием у директора издательства Александра Михайловича Самсонова, сейчас известного учёного, академика АН СССР. Теперь-то, пережив совсем другие времена, ясно, что его директорство было счастливой порой в жизни "Науки". Интеллигентный и внимательный к людям человек, A.M. сам был исследователем, многие годы упорно доискивавшимся правды о Великой Отечественной войне и стремившимся эту правду публиковать. Он без всяких колебаний согласился с нашим предложением и подписал договор.
Рукопись была написана быстро и, как по внешней видимости всегда казалось у Рудницкого, легко, хотя каждый читатель не может не увидеть, какой колоссальный труд и какая щедрость таланта питали эту лёгкость. Внешним редактором мы пригласили мудрого Бориса Исааковича Зингермана, издательским же редактором была Диана Прокопьевна Лбова, и её добросовестность, доброжелательность и вера в автора тоже стали обязательным условием успеха. Но, пожалуй, главным редактором был сам К.Л. Такая способность встречается крайне редко, самые сильные редакторы обычно оказываются беспомощными перед собственным текстом. Наверное, этой способностью Рудницкий был вознаграждён за замечательное свойство относиться к чужим текстам, которые он редактировал и переписывал, как к своим. А сколько их было, таких текстов!
Тем временем над рукописью стали собираться грозовые тучи. Совсем утаить подготовку книги о Мейерхольде, да ещё написанной Рудницким, было невозможно, и определённые силы пришли в движение. И здесь я хочу вспомнить лишь один, но характерный эпизод.
Место действия знакомое — около врубелевского витража. Мой собеседник — другой известный театровед из того же Института истории искусств. Его уже нет в живых, и поэтому пусть он останется анонимом. Из темпераментной речи собеседника можно понять, что его привело ко мне исключительно желание оградить и меня и редакцию от неизбежных неприятностей. Ещё бы, вы ведь даже не понимаете, какому опасному человеку доверили писать книгу, и о ком! Разве можно тут рассчитывать на идеологическую выдержанность, на точную политическую позицию, а без этого...
Угроза, и совсем не эфемерная, тяжело повисает в воздухе. И финал — мой "спаситель" предлагает другого автора исследования о Мейерхольде. Кого? Догадаться нетрудно, конечно, это он сам, который гарантирует полную безопасность. Стоило немалого труда спокойно ответить собеседнику, что рукопись Рудницкого нас устраивает и менять свои планы мы не будем. В июне 1968 года рукопись уходит в типогпграфию и начинается последний, производственный этап, растянувшийся на год.
Это был нелёгкий год. Мне позвонили из тогдашнего Отдела культуры ЦК КПСС и сообщили мнение — выход книги Рудницкого нежелателен. Что было делать? Оставалось рискнуть и спровадить этот звонок на самое дно памяти и никому в издательстве о нём не упоминать. В Госкомиздате, зная о готовящейся книге, с нетерпением ждали её объявления в темплане, чтобы затребовать корректуру "на просмотр". Мы решили "Мейерхольда" вообще не объявлять, не сомневаясь, что трудностей с её распространением у книготорговцев не будет, да и наши издательские финансисты, экономя гонорарный фонд, потребовали ограничения тиража десятью тысячами экземпляров. Наконец, контроль перед подписанием в печать. Ограничивающие требования тогда ужесточались с каждым годом, расширялся список нежелательных для упоминая имён и репертуар запретных фактов истории. Теряя клочья одежды, а местами и живой плоти, наше детище, сохранив свою суть, всё же продирается сквозь идеологические заграждения. В июле 1969 года корректура подписывается в печать, а в ноябре я получаю от К.Л. книгу с трогающей меня и по сей день надписью.
Издательская работа полна компромиссами и разочарованиями. Иногда от бессилия хочется всё бросить, нередко бывает трудно себе простить то, что приходится совершать. Но зато какая радость, какое оправдание себе и своим коллегам, ощущение какого настоящего дела посещают тебя, когда удаётся помочь встрече читателей с такой книгой, как "Режиссёр Мейерхольд". И это, как и благодарная память об авторе, признательность ему за доверие и дружбу, остаётся с тобой навсегда».
... о Молчалине. — У Грибоедова: «Но кто бы думать мог...»
...в сборнике, изданном стотысячным тиражом, без всяких комментариев. — Речь идёт о публикации мемуарных фрагментов С.М.Эйзенштейна в сборнике воспоминаний «Встречи с Мейерхольдом» (М.,1967). Несколько ранее — и более полноте же страницы о Мейерхольде появились в первом томе «Избранных произведений» С.М.Эйзенштейна (М.,1964, с.305-307 и 418-420).
Сборник «Встречи с Мейерхольдом», подготовленный издательством ВТО в первой половине 1960-х гг. (редактор-составитель Л.Д.Вендровская), был одним из первых изданий, восстанавливавших справедливость в оценках личности и творчества Мейерхольда. «Первостепенного значения книга», — говорил о «Встречах..." П.П.Громов (запись Н.АТаршис 15 мая 1974 г., см.: Театр, 1990, № 1. с.155; см.также: Громов П.П. Написанное и ненаписанное. М.,1994, с. 193). Редколлегия «Встреч..." не сочла возможным комментировать включённые в книгу тексты и указывать даты их написания, хотя одни из них появились к 60-летию Мейерхольда в 1934 г., а большинство других были заказаны специально для этого издания. Т.С.Есенина, в ответ на просьбу которой С.М.Эйзенштейн в 1941 г. согласился спасти архив арестованного Мейерхольда, первой сказала о том, что для понимания текстов Эйзенштейна, включённых во «Встречи...», необходимо учитывать время их появления. Эти фрагменты, датируемые серединой 1940-х гг., были написаны с безусловным учётом того, обстоятельства, что они и мейерхольдовский архив когда-либо попадут на глаза тому, для кого Мейерхольд остаётся разоблачённым «врагом народа». Двойственность содержавшихся в них оценок была вызвана надеждой спасти право говорить о «гениальности творца» хотя бы ценой осуждения «коварства личности». «Ошибки его как человека, вероятно, навсегда смели следы шагов его как величайшего нашего мастера театра со страниц истории нашего театрального искусства», — написано Эйзенштейном в одном из абзацев, напечатанных в «Избранных произведениях» (т.1, с. 306) и опушенных во «Встречах...».
Комментированный хронологический свод высказываний Эйзенштейна о Мейерхольде дан в книге, подготовленной В.В.Забродиным («С.М.Эйзенштейн о В Э.Мейерхольде»; выход в свет намечен на начало 2004 г.).
одного из них привели к роковому концу... — У Эйзенштейна: «... одного унесли к роковому концу...»найденная в его бумагах запись «Сокровище». — См. с.142—146. Впервые: Театр,
1993, № 3, с.157-158.
... без всякого анализа мысленно тянуть из двадцатых годов в шестидесятые, как некую прямую линию, тенденцию губить людей с помощью демагогии. — Т.С.Есенина спорит со следующими абзацами книги Рудницкого (с.257): «В театральной полемике и борьбе Мейерхольд не однажды обнаруживал такое коварство. <...> Читая отчёты о старых театральных диспутах, сейчас убеждаешься в этом с чувством досады — особенно горькой оттого, что впоследствии жертвой демагогии и проработки, мишенью для политических выпадов и гневных инвектив оказался сам Мейерхольд. Причём его атаковали в изменившихся общественных обстоятельствах, в таких обстоятельствах, когда обличения не были уже пустым сотрясением воздуха и грозили самыми мрачными последствиями. Но это не оправдывает Мейерхольда...».
Вспоминая в «Доме на Новинском» о полемических приёмах Мейерхольда и о том, что он «любил разыгрывать и морочить голову, причём далеко не всегда просто так, ради шутки», Т.С.Есенина подчёркивает, что по её наблюдениям нередко «это служило чем-то вроде средства самозащиты и в период бурных диспутов, когда часто одна нелепость громоздилась на другую, и позднее, когда верх над всем брала демагогия, то есть в случаях, когда возражать всерьёз было либо бесполезно, либо опасно» {Согласие, с.200).
...вы цитируете Маяковского... — Выступление В.В.Маяковского на диспуте, посвящённом спектаклю Мейерхольда «Ревизор» (3 января 1927 г. в помещении госТИМа), Рудницкий цитировал по отчёту газеты «Одесские вечерние новости» U927, 9 января). В неправленой стенограмме диспута эта часть выступления Маяковского читается так: «Третья тема возражений, о которых мне не хотелось бы совсем разговаривать, но о которых нужно разговаривать, потому что эти разговоры разъедают нашу театральную жизнь больше, чем десятки рецензий. Вот, говорят, Зинаида Райх. Выдвинули её на первое место. Почему — жена. Нужно ставить вопрос не так, что потому выдвигают такую-то даму, что она его жена, а что он женился на ней, потому что она хорошая артистка (аплодисменты). Тут для меня возражение сводится не к концелярскому решению вопроса, муж и жена в одном учреждении служить не должны, и не к тому, что если жена играет, её нужно снять, потому что хорошо играет, а к тому, что если бездарно играет, нужно на него подействовать, чтобы разошлись. Не улюлюкать по поводу несуществующего или хотя бы и существующего семейства, вот чего я от наших критиков обязательно требую. В частности, говоря о впечатлениях о Райх в этой роли, я должен сказать, что это лучшая во всём её репертуаре роль. Я видел "Бубуса" и очень негодовал в сторонку, но сейчас, раз у меня есть сравнение в хорошую сторону, должен сказать — блестяще сделанная роль. А что свели главное к этому персонажу, а не к дочке городничего, то почему не базироваться на последих словах письма — не знаю, кому отдать, за кем удариться, за матушкой или за дочкой И конечно, для него, который приехал на пять минут и больше не вернётся, не дочка должна была быть предметом вожделения, а матушка, и очень правильно, что матушка разрослась до таких гиперболических размеров» (РГАЛИ, ф.963, оп. 1, ед.хр.22 л. 42-43).
... актрисой стать не собиралась. — «Я учусь под руководством Мейерхольда 4 год на режиссёрском факультете и собираюсь стать режиссёром только массового действия. И актёрская дорога есть только предвестие и необходимый этап в работе режиссёра», — писала З.Н.Райх Н.И.Подвойскому 23 мая 1924 г., спустя четыре месяца после первого выступления в роли Аксюши в «Лесе» {Театр, 1994, № 7—8, с 123)
Не был Мейерхольд героем такой пошлой истории. — В феврале 1970 г. Рудницкий получил письмо от Л.С.Панкратовой (Ильяшенко), исполнительницы роли Незнакомки в «Блоковском спектакле», поставленном Мейерхольдом в 1914 г. Отвечая на вопросы, содержавшиеся в письме Рудницкого к ней, она, в частности, писала:
«Теперь перехожу к самому трудному Вашему вопросу.
Никогда Нина Григорьевна Коваленская не была для Всеволода Эмильевича тем. кем была для него Зинаида Николаевна. Зинаиду Николаевну он любил по-настоящему, и думаю, что она была самой большой его любовью в жизни. А был ли он увлечён Ниной Григорьевной? Безусловно. Но Вы не знаете одного свойства характера Всеволода Эмильевича. <...> Всеволод Эмильевич в процессе работы над каждой новой постановкой был одержим ею. Он был влюблён в пьесу, идею, свою работу и во всех исполнителей. <...> Пользуясь своим необычайным влиянием на актёра, он ещё усиливал его своей психологической атакой. Он старался волю актёра подчинить своей, и, когда это удавалось, он мог лепить из него как из глины всё, что он хотел. Если это была женщина, то эта влюблённость в образ, который она исполняла, переходила иногда и на неё самоё. Начинался увлекательный психологический роман. лишённый или почти лишённый элементов секса. Выдумка Всеволода Эмильевича в нюансах такого романа была поистине гениальной. Тончайшая паутина, которой он окутывал психику своей партнёрши, была как музыка прекрасна. Конечно, он и сам был увлечён такой игрой. Всё это продолжалось, пока длилась постановка пьесы, и совершенно безболезненно кончалось после завершения работы.
Вот такой психологический роман был у него с Ниной Григорьевной. Знаю это с её слов и потому, что я сама испытала нечто подобное. Правда, со мной это происходило несколько иначе и длительнее, чем во время постановки "Незнакомки". <...> Мне кажется, что когда Всеволод Эмильевич был уже с Зинаидой Николаевной, он, любя её, давал ей лучшие роли именно потому, что хотел всегда быть с ней в творческой близости. Он не хотел ни с кем другим делить свою влюблённость в образ, кроме неё. Этим я объясняю, что он давал ей так много ролей, чем вызывал недовольство других" {Мейерхольд и другие, с.468—469).
... сыграла 9-10ролей. — З.Н.Райх играла на сцене с 1924 по начало 1938 г., её роль Аксюша («Лес», 1924), Сибилла Хардайль и апаш («Д.Е.», 1924), Стефка («Учитель Бубус», 1925), Варвара («Мандат», 1925), Анна Андреевна («Ревизор», 1926), Стела ("Великодушный рогоносец», 1928), Софья («Горе уму», 1928), Вера («Командарм 2», 1929), Фосфорическая женщина («Баня», 1930), Кармен («Последний решительный», 193l)> Гончарова («Список благодеяний», 1931), Маргерит («Дама с камелиями», 1934), Попова («33 обморока», 1935), Дона Анна («Каменный гость», концертное исполнение, 1937), Дочь («Русалка», радиоспектакль, 1937).
О том, как З.Н.Райх воспринимала логику своего актёрского пути, позволяет судить её письмо К.А.Эрбергу, написанное 14 февраля 1928 г.:
«Я очень туго "разворачиваюсь", но, может быть, это и хорошо. Мне очень трудно было работать эти годы: своё собственное сомнение, самоедство и нескончаемый ряд "разговоров" и даже писаний в театре и вне театра, от которых увядали уши, а больше увядало желание бороться за своё право на работу в театре. Вот семь лет скоро, как я пришла к Мейерхольду в школу, и минуло четыре года 19 января 1928 г., как я впервые зашагала по сцене в Аксюше. Понадобился такой большой срок, чтоб я честно сказала сама себе — дорога верная, дорога моя, иной у меня и быть не могло — надо идти по ней твёрже и смелее. Надо было выбраться в 1927 г. на гастроли, где была прекрасная пресса, не по-московски пристрастная и несправедливая; надо было сыграть Стеллу в "Рогоносце" в 1928 г., чтобы я как-то успокоила своё художественное я. Надо было мне прийти к тому, что эксцентрика и комедийность — не мой план, а что лирика, эмоциональность это так же важно, а может быть, важнее на сцене, чем первые: эксцентрика и комедийность» {Театр, 1994, № 7—8, с. 123).
...поездка была совершенно триумфальной для этой актрисы. — Во время гастролей в Берлине Б.Балаж поставил З.Н.Райх в один ряд с С.Бернар, Э.Дузе, Л.Питоевой и А.Нильсен. См.: Колязин В.Ф. Таиров, Мейерхольд и Германия. Пискатор, Брехт и Россия. М.,1998, с.245.
О спектакле «Доходное место»... — «Доходное место» (премьера 15 мая 1923 г.) держалось в репертуаре Театра Революции до сезона 1927/28 г.; весной 1926 г. Мейерхольд требовал, чтобы театр снял этот спектакль. «Большинства актёров, мною обученных, в составе труппы названного театра давно уже нет. Я, ставя пьесу, как и полагается режиссёру, всегда строго координирую образы ролей с данными актёров, их выполняющих», — писал он {Афиша ТИМа, 1926, № 1, с. 14). Спектакль был возвращён в репертуар 22 апреля 1932 г.; «Театр Революции возобновил старую постановку 'Доходного места", сейчас обновлённую и местами переделанную Вс.Мейерхольдом», — сообщала 12 мая 1932 г. «Литературная газета». О «вмешательстве В.Э.Мейерхольда, корректировавшего свою постановку», упоминала 27 ноября 1932 г. газета «Советское искусство». В феврале 1934 г. в. связи с шестидесятилетием В.Э.Мейерхольда спектакль предполагалось включить в «мейерхольдовскую декаду», в течение которой в Москве должны были быть показаны также премьера «Дамы с камелиями» в ГосТИМе (состоялась 19 марта) и александрийский «Маскарад» в помещении алого театра (гастроли ленинградского театра на этот раз осуществлены не были). Юбилейный спектакль в Театре Революции был назначен на 3 марта 1934 г.; среди исполнителей — М.И.Бабанова, Д.Н.Орлов, А.В.Богданова; в афише указано: «Перед спектаклем вступительное слово о творчестве Вс.Мейерхольда». Репетиции, о которых вспоминает Т.С.Есенина, могли быть либо в 1932 г., либо в начале 1934 г. — сравни её уточнения в следующем письме.
Пьеса Дюма претерпела чуть больше изменений... — Мейерхольд не раз повторял, критики ошибаются, полагая, что он оставил «в неприкосновенном виде» текст «Дамы с камелиями», — они не замечали, что пьеса «очень сильно переработана потому что режиссуре «удалось это сделать так искусно, что белые нитки переработки не сразу найти» (Мейерхольд 1968, т.2, с.351). Перевод пьесы А.Дюма «Дама с камелиями» был заказан ГосТИМом не В.А.Пясту, а Г.Г.Шпету, и затем перераюотан при участии З.Н.Райх и М.И.Царёва. (Пяст в середине 1930-х годов также сотрудничал с ГосТИМом — по заданию Мейерхольда он составил «ритмическую партитуру» пушкинского «Бориса Годунова» и вёл с исполнителями практические занятия по овладению ею.) Стихотворение П.Верлена в переводе В.Я.Брюсова («Мне часто видится заветная мечта / Безвестной женщины, любимой и желанной...») во втором эпизоде первого акта «Дамы с камелиями» читал Арман. Затем в ответ на его просьбу Маргерит пела песенку на мелодию Л .Галя, слова которой были коллективно сымпровизированы участниками репетиции и по настоянию исполнительницы утверждены режиссёром, отказавшимся от попыток заменить этот самодельный текст специально написанными по его заказу стихами Ю.К.Балтрушайтиса (см.: «Театральное наследие В.Э.Мейеерхольда». М.,1978, с.331-332).
... Немирович-Данченко сделал точно такую же передвижку во времени. — Премьера «Травиаты» Д.Верди в Музыкальном театре им.В.И.Немировича-Данченко состоялась 25 декабря 1934 г., работа над спектаклем шла параллельно работе Мейерхольда над «Дамой с камелиями». «Театр выбрал местом действия Италию 70-х годов — Венецию», - писал П.А.Марков, один из сорежиссёров «Травиаты». Эскизы декораций художник П.В.Вильямс уже на ранних этапах работы писал в манере Мане. См.: Марков П.А. Режиссура Вл.И.Немировича-Данченко в музыкальном театре (М.,1960, с. 162, 164).
Спасибо за книгу... — В конце 1981 г. в серии «Жизнь в искусстве» вышла в свет книга К.Л.Рудницкого «Мейерхольд».
... опубликовав в одной из газет статью «Почему я ушла из театра Мейерхольда». — М.И.Бабанова не публиковала статьи с подобным заголовком. Возможно, что в доме Мейерхольда, где в 1937 году пристально и пристрастно следили за прессой, к «анти-мейерхольдовским» выступлениям была причислена появившаяся 5 ноября 1937 года в подборке «Советского искусства» редакционная заметка, озаглавленная «Мария Бабанова», — при желании её можно было прочесть как отречение от Мейерхольда, поскольку в ней, в частности, говорилось: «Работая в театре Мейерхольда, Бабанова подчиняла своё творчество задаче достичь острой полемической направленности играемого образа, быть адвокатом или прокурором роли, разбить зрительный зал на друзей и врагов. В дальнейшем она всё своё внимание сосредоточила на овладении лучшими традициями школы Станиславского. И её своеобразное артистическое дарование с каждой новой работой совершенствовалось».
Это — взгляд постороннего наблюдателя... — Так Т.С.Есенина оценивает процитированный в книге Рудницкого фрагмент воспоминаний помощницы Станиславского И.С.Чернецкой, описавшей появление Мейерхольда на занятиях Оперно-драматической студии в Онегинском зале дома Станиславского в Леонтьевском переулке («Всеволод Эмильевич в помятом костюме, плохо причёсан, суровый и мрачный. <...> Углы рта были опущены, глаза полуоткрыты, руки не опирались на подлокотники, а висели как плети»). Чернецкая в 1934/35 г. преподавала в ГЭКТЕМАСе историю танца. См.: Переписка, с.341.
... это Ленинград за пять дней до ареста. — 15 июня 1939 г. Мейерхольд выступал в Москве на Первой всесоюзной режиссёрской конференции и в ночь на 16-е выехал в Ленинград. Это выступление, последнее в жизни Мейерхольда, замалчивалось в годы застоя отчасти из-за того, что в изданной в 1955 г. в Нью-Йорке книге Ю.Б.Елагина «Тёмный гений» был помещён в качестве приложения крамольно звучавший текст этого выступления, якобы собственноручно записанный Елагиным в зале конференции (но не имевший никаких совпадений со стенограммой конференции, уцелевшей в архиве Комитета по делам искусств). Рудницкому было важно хотя бы по частному поводу напомнить об этом выступлении. В своём описании он опирался на фотографии, сделанные во время конференции и частично опубликованные в двухтомнике 1968 г. и в Переписке.
Подлинный текст этой речи Мейерхольда, подготовительные наброски к ней, а также зафиксированные стенограммой отклики других участников конференции на выступление Мейерхольда см.: «В. .Э.Мейерхольд на режиссёрской конференции
1939 года», публикация Н.Н.Панфиловой , О.М.Фельдмана и В.А.Щербакова
("Мир искусств», М.,1991, с.413-475).
2
[Начало 1982]
Дорогой Константин Лазаревич! Спасибо за книгу*, я давно получила её и прошу прощения за то, что не сообщила об этом раньше. В письме к своему живущему в Москве сыну я просила его позвонить вам, а он, оказывается, был болен.
Я очень рада выходу вашей книги. Люди хвалят. Многие главы написаны свободно и с блеском, особенно в первой половине книги.
Кое-что резануло меня в описании конфликта М-да с Бабановой, а особенно слова: «Впоследствии ни при каких обстоятельствах ни одного дурного слова о Мейерхольде не произнесла». В конце 1937 года, когда перед закрытием театра печать занималась травлей Мейерхольда, в ней приняла участие и М.И.Бабанова, опубликовав в одной из газет статью «Почему я ушла из театра Мейерхольда»*.
На последних горьких страницах, увы, мало подлинного Мейерхольда с его готовностью вынести всё и неспособностью покориться до конца. И как на грех, оба ваши примера, показывающие, как «опустился» Мейерхольд, не показательны. Это — взгляд постороннего наблюдателя*, пытающегося уловить, как повлияли на Мейерхольда те невзгоды, которые были у всех на виду. Вс. Эм. бывал всегда подтянут по той простой причине, что за ним, как это обычно бывает, присматривала жена, причём и в 1938 и в 1939 году в доме поддерживался заведённый порядок. Но именно тогда, когда Вс. Эм. начинал свою работу у Станиславского, ситуация была ужасающей из-за болезни Зинаиды Николаевны — все были растеряны, не спали ночами. И это было единственное, что могло доводить Мейерхольда до отчаяния. Свидетелями происходящего были люди, далёкие от театра, — сестра Маяковского Ольга Владимировна, жена Ю.Олеши. И думаю, что за пределами дома Вс. Эм. никому не жаловался. А 15 июня 1939 года — это Ленинград за пять дней до ареста*. Вс. Эм. опять же был предоставлен самому себе, Зинаида Николаевна находилась в Москве.
«Пустые рамы» в доме, представьте себе, были!* В комиссионном как-то купили несколько массивных лепных позолоченных рам — просто так, потому что понравились. Они были сложены в передней, и с теми, кто обращал на них внимание, возникали разговоры о том, что рамы, дескать, есть, а картины для них ещё не написаны. В домыслах мемуаристов услышанное перемешалось с увиденным. Вообще «жёлтая» комната могла бы служить тестом для проверки наблюдательности. Кому-то примерещился аж зал с колоннами*, кто-то увидел балкон, которого не было. Причуды памяти связаны, наверное, с тем, что помимо необычного убранства эта очень просторная комната (в ней было никак не меньше сорока метров) имела затейливую конфигурацию — её нельзя было всю окинуть взглядом с порога. Окна были разной формы.
А хозяин комнаты и подавно был объектом, с которым рядовая наблюдательность плохо справлялась...
С большим приветом!
Т.Есенина
...«Пустые рамы» в доме, представьте себе, были! — На с.362 Рудницкий писал:
«Мейерхольду приписали странную мысль украсить квартиру пустыми золотыми рамами без картин». Он имел в виду воспоминания А.Г.Тышлера в записи Ф.Я.Сыркиной, напечатанные в сборнике «Художники театра о своём творчестве"' (М.,1973, с.262). Тышлер рассказывал: «Когда я впервые переступил порог дома Всеволода Эмильевича и Райх, я был удивлён простотой обстановки: ничего режиссёрского, ничего актёрского, никаких следов конструктивизма. Было несколько вещей красного дерева вперемежку с современными, например, раскладушкой На стенах ничего не демонстрировалось — будто самое красивое и драгоценное Мейерхольд носил в себе. И только одна комната (вероятно, гостиная) выделялась своеобразием и вкусом петербургского периода. Комната была большая и светлая Возле окна стоял белый рояль, у стен короткими рядами были расставлены белые стулья. На стенах висели старинные
необыкновенной красоты резные рамы XVII — XVIII веков, без картин, точно всё это было рассчитано на воображение зрителя. И я действительно в каждой пустой раме ясно представил себе замечательную живопись Рокотова».
Кому-то примерещился аж зал с колоннами... — В воспоминаниях С.К.Вишневецкой, жены В.В.Вишневского, касающихся работы над «Последним решительным» (то есть относящихся к началу 1931 г.) сказано: «Обстоятельства сложились так, что и Вишневский и я прожили у Мейерхольда, кажется, больше месяца (вплоть до самой премьеры). У них была просторная квартира, большая библиотека, но ярче всего мне запомнился их зал, да, именно несколько театрализованный зал — большая светло-лимонная комната с белыми колоннами, много окон, всё залито солнцем, старинные хрустальные люстры, рояль, белый медведь у дивана и знаменитые мейерхольдовские натюрморты, цветное стекло и много цветов. Повсюду груды книг, картин, эскизов декораций, некоторые (их было немного) висели на стенах, но гораздо больше стояло вдоль стен — навалом, и кипы нот, рукописей... Очень много света — и днём и вечером... Всё в этой комнате говорило об искусстве, а следовательно, о Мейерхольде... Но всё было сделано руками З.Н.Райх» (Встречи с Мейерхольдом, с.400).
3
25 апреля 1982
Дорогой Константин Лазаревич! И как это я не сказала о снимках. Конечно же, для меня было приятной неожиданностью увидеть напечатанными эти прекрасные снимки 1923 года*. На снимке у гроба* заинтересовавшая вас женщина — это близкая подруга моей матери — Зинаида Вениаминовна Гейман. Она была знакома с четой Есениных ещё в Петрограде, а когда они расстались, продолжала дружить с каждым поврозь. В литературе о Есенине имя её попадается, умерла она сравнительно недавно. Работала она тогда, в 1925—1926 годах, кажется, в журнале «Жизнь искусства». Сосед её на снимке похож на Вольфа Эрлиха, но я сужу по другим фото — в лицо его не знала. Двое следующих мне неизвестны. Снимок сделан в Доме печати, доступ туда был свободный, могли присутствовать и посторонние. Неизвестных лиц на снимках тех лет, мне кажется, бояться положено, а вдруг они будут потом опознаны как нежелательные.
В отношении статьи Бабановой, вы знаете, — ну не могла я ошибиться. Не помню я всю ту прессу — от нежелания вспоминать. Не забылись два выступления, и оба исходят из Театра Революции. Это, во-первых, заметка Д.Н.Орлова*, напечатанная где-то под этим самым дежурным заголовком — «Почему я ушёл...». Между тем, хоть в театре ему когда-то играть и Доводилось, но он туда не «приходил», а потому и не «уходил». Не успел тогда Всеволод Эмильевич удивиться, как позвонил Дмитрий Николаевич. Он был в отчаянии, умолял поверить ему, что он вообще ни при чём. Приходил к нему какой-то молодой человек из газеты, поговорил, а потом, не предупредив, напечатал заметку, в которой сам всё сочинил, включая заголовок. Статью Бабановой не забываю, потому что она огорчила меня. Я любила эту актрису, бегала на неё смотреть в Театр Революции. Кроме того, на моих глазах между ней и Вс. Эм. произошло если не примирение, то что-то вроде этого. В начале 1934 года возобновляли «Доходное место» и Вс. Эм. брал меня с собой на репетиции. А дома нас потом расспрашивала Зинаида Николаевна, и мы наперебой хвалили Бабанову — З.Н. тоже с удовольствием вспоминала, как прелестно она играла когда-то Полиньку. Правда, Вс. Эм. всё же упрямо ввернул то, что он обычно говорил, когда речь заходила о Бабановой, — что амплуа её ограничено (инженю). Премьерой «Доходного места» театр отмечал 60-летие Мейерхольда, перед началом А.Д.Попов говорил приветствие, а после спектакля за кулисами был банкет.
Нет, нет, где-то она есть, эта статья — не появилась ли она уже под занавес, в январе, может быть, уже после 8-го? Она была очень сдержанна, отличалась этим от многих.
Вы спрашиваете, когда заболела Зинаида Николаевна. В архиве М.Зощенко, возможно, лежат её письма — весной 1937 года она жаловалась ему на своё психическое состояние. Его ответы не сохранились, как и ранее подаренная им книга — «Возвращённая молодость» с надписью «Зинаиде Николаевне, прекрасной актрисе и самой умной женщине», которую мне особенно жаль (надеюсь, правда, что где-то она цела*). Помню, Зощенко советовал осторожнее в себя углубляться, писал, что когда он сам себя анализировал и разложил на составные части, то сложить всё обратно в том порядке, в каком это было ранее сделано господом-богом, ему не удалось.
Но если говорить об истоках болезни З.Н., надо вернуться далеко назад, тем паче что это связано с некоторыми поступками Всеволода Эмильевича в двадцатые годы. Наверное, это было в самом начале 1921-го, когда на мою мать обрушился целый каскад болезней — брюшной тиф, волчанка, сыпной тиф. Не могу с точностью сказать, когда начались их встречи с Вс. Эм., но знаю, что первые признаки отравления сыпнотифозным ядом мозга проявились у него на глазах (они были еще на «вы», и она ему сказала — «у вас из сердца торчат ножи»). Её лечили в психиатрической больнице. Эти интоксикации приводят обычно к буйному помешательству (у матери было чередование нескольких маний), но всё быстро заканчивается, хотя след может остаться на всю жизнь. Вс. Эм. знал, что для полного излечения её желательно загрузить интересной работой*, а главное — оберегать от волнений.
Мать моя от природы была на редкость здоровой, сильной и энергичной женщиной. Всё это осталось при ней. А душа была раненая ( это слова Вс. Эм.). Если сравнить помещённые вами снимки со снимками 1917—1918 года, сразу видно, как изменили её болезнь и ранее перенесённые страдания. «Практически», как это говорят медики, она была совершенно нормальна — мажорного настроя, внимательная, собранная. Но если что-то сильно выбивало её из равновесия, то гнев её или горе, испуг, тревога, возмущение — всё это бывало с молниями в глазах, с бледным окаменением лица, с интонациями, от которых порой кровь леденела. Всеволод Эмильевич видел во всём этом задатки трагической актрисы. Постоянные друзья З.Н. были, как правило, людьми уравновешенными, при общении с людьми взвинченными могла проявиться несовместимость, нечто вроде отталкивания одноимённых зарядов. Ограждая З.Н. от душевных травм, Всеволод Эмильевич бывал подчас не только решителен, но и агрессивен. Возникает вопрос — зачем же он вообще её «на дебют роковой выводил»*, как ему пришло в голову толкнуть её на путь актрисы в её возрасте и при её травмированности. Один из ответов, мне кажется, лежит на поверхности — Комиссаржевская начинала поздно и после семейной драмы. А «выводил» он её осторожно. Осенью 1921 года она начала учиться на режиссёра, и если, скажем, в «Великодушном рогоносце» будущие актёры участвовали в массовых сценах, то ей доводилось крутить за сценой мельничные колёса. И первая проба в «Лесе» не грозила ей разочарованиями, раз уж она не к этому себя готовила.
В вашей книге не раз повторяется, что Вс. Эм. хотел сделать из неё «первую» актрису. Для меня это звучит так же, как если бы его заподозрили в стремлении сделать из неё заслуженную артистку республики. Он вынашивал другие планы, обдумывая, в какой роли могло бы проявиться то что в ней есть. Самый незабываемый план — выучить её петь, чтобы она исполнила партию Кармен в опере* (где, на какой сцене — так далеко Вс. Эм., кажется, и не заглядывал). И мать моя училась петь на дому, а живший в то время в Москве итальянец, некто маэстро Гандольфи*, брал на себя окончательную подготовку. Но хотя у матери был голос и она была музыкальна, техникой она овладеть не смогла и даже романсы, если ей приходилось исполнять их в спектаклях, давались ей с трудом. Всё это подошло к своему логическому концу на одной из репетиций «Наташи». Когда З.Н. запела нечто, пьесой предусмотренное, Мейерхольд вдруг закричал:
— Наташа не уме-ет петь. Наташа никогда не пела!
Мать хохотала, рассказывая, мне об этом — «представляю себе, как ему осточертели все попытки выучить меня петь».
Путь в актрисы не сопровождался катаклизмами до скандала, затеянного Ильинским*, но непредвиденные неприятности пришли до этого и совсем с другого бока. Вы пишете, что к 1928 году Вс. Эм. стала утомлять "шумая и безалаберная жизнь на Новинском». Что вы имеете в виду? Наша семья тогда разделилась пополам, и мы переехали на Брюсовский, оставив на Новинском родителей З.Н. и её сестру с первым мужем А.Горским. А что касается того творческого, романтического коллективного
духа, который на первых порах объединял нищий верх с нищим низом — квартиру Мейерхольда с общежитием и мастерскими, то это была бочка мёду, обречённая на то, чтобы в неё попала ложка дёгтю. В 1926 году внутренней лестницей, соединявшей верх с низом, пользоваться перестали, дверь забили и между «начальником» и «подчинёнными» установилась единственно возможная дистанция. Актёры театра, за редким исключением, с тех пор не были гостями нашего дома.
Когда в Москве зарплата перестала быть символической, возможности Мейерхольда перейти к сносному образу жизни оказались выставленными напоказ. Не пересудов испугалась тогда З.Н. — она не знала, куда же девать теперь идеалы равенства, сочла поначалу, что единственный выход — делиться, помогала, раздаривала, закатывала угощения. Куда-то поступили сигналы, что Мейерхольд живёт не по средствам, и они проверялись. Но, конечно, мишенью зависти была в основном З.Н. (он заслужил, а ей за что?). Во время второй поездки за границу* Зинаиде Николаевне подстроили исключение из партии... за неуплату членских взносов. Уехав, они со Всеволодом Эмильевичем не знали, что в театре перестали механически вычитать взносы из зарплаты. Деньги за Мейерхольда внесли, а З.Н. исключили. Она была очень расстроена, но восстанавливаться не стала. Было это, видимо, уже после ухода Ильинского.
Всё, что шипело и булькало внутри театра и за его пределами — всё это «заговор чувств» самых разнообразных. В такой обстановке Вс. Эм. делал не то, чего его левая нога захочет, а ходы вынужденные. Ошибочны ли они были — это вопрос другой. Но когда на бумаге получается, что Вс. Эм. через всё переступал ради жены, на неё же навлекая недовольство, а этому противостояли одни лишь чувства праведные — это всегда скороговорка, за которой глаз внимательный уловит предвзятость. Некоторые мемуары,
явившиеся спустя десятилетия, писаны рукой, ещё дрожащей от возбуждения.
От потрясения, вызванного смертью Есенина, мать отходила невероятно долго— годы. А с. 1931-го по 1935-й год — это, наверное, лучший период её жизни. С 1936 года на неё по вполне понятным причинам стала накатываться тревога. Мне кажется, что Вс. Эм. внутренне напрямую глядел в глаза тому, что вокруг происходило, но страхам не поддавался, полагаясь на непредсказуемость завтрашнего дня и надеясь, что «пронесёт". Мать, напротив, погружалась в страхи и предчувствия, но пустить в себя мысль, что всё идёт «сверху», было свыше её сил, и она пыталась убедить себя, что театр становится жертвой диверсии. После запрета «Наташи»* мы в первых числах мая поехали в Ленинград вчетвером, и там, на ленинградской квартире, всё и началось. Она кричала, что вся пища отравлена, и никому не разрешала есть. Нельзя было находиться напротив окна — выстрелят. Ночью вскакивала с воплем — «сейчас будет взрыв». Невероятного труда стоило её удержать, чтобы она с криками не выбежала на улицу полуодетая. Это не было помешательство с полным помутнением сознания. Это был уход в болезнь в состоянии неимоверного перевозбуждения. Через неделю Вс. Эм. отправил меня домой, a Koстя уехал ещё раньше. Из Москвы вызвали домработницу, на помощь пришли Борис Эмильевич* с женой.
Вернулась мать тихая и печальная, она взяла себя в руки, всё последующее вынесла, в общем, стойко и после закрытия театра месяца полтора ещё держалась. Потом начала взвинчиваться, а в марте повторилось примерно то же, что было в Ленинграде. Полностью пришла она в себя, кажется, в апреле, нашла себе занятие — написала сценарий и послала его на открытый конкурс под псевдонимом З.Ростова. Когда результаты конкурса были опубликованы, её сценарий оказался в числе рекомендованных к постановке. В.Шкловский* обещал помочь довести до кондиции. Она начала ещё один сценарий, но его уж не закончила.
По поводу гибели З.Н. я могу рассказать то, что мне известно — самозащита не срабатывает, и это всегда со мной. Определить — было ли ограбление, муровцы привели в квартиру меня (я приехала в Москву с дачи, а брата в это время ещё везли под конвоем из Константинова, куда он поехал проведать бабку). Я осмотрела шкафы, полки, ящики — всё есть. И это и многое другое говорило о том, чего сознание не хотело принимать, — приходили только для того, чтобы убить. Предположение, что замешаны те, кто 20 июня опечатывал кабинет Вс. Эм. и наблюдал за квартирой, не могло не возникнуть сразу. Кому как не им было знать, что в квартиру легко проникнуть без взлома (в кабинете дверь на балкон осталась незапертой, к балкону примыкала керосиновая лавка, опечатанная дверь, ведущая из кабинета в жёлтую комнату, тоже была незапертой) и что Костя уехал. Перед отъездом он спал в одной комнате с матерью — и его и моя комнаты тоже были опечатаны, домработница спала в закутке на другом конце квартиры — её ранили, когда она проснулась и побежала к З.Н.
Перед похоронами вызывали куда-то мужа тётки нашей — актёра В.Ф.Пшенина. Ему сказали, что если сын и дочь захотят хоронить мать из дома, то разрешается взять её только на полчаса. Но если они согласятся хоронить прямо из института Склифосовского — это будет лучше с точки зрения их будущего. И ещё предупредили, что из квартиры будут выселять.
Мы сказали Васе — пусть передаст, что возьмём на полчаса. В назначенный час у подъезда на Брюсовском встали в две шеренги молодые люди в одинаковой штатской одежде и никого не пускали, кроме своих. Они же сопровождали нас на кладбище и стояли у открытой могилы. Всё это были как бы сигналы из преисподней — дело особое, говорить и думать о нём опасно.
Наших соседей из другого подъезда, отца и сына Головиных (отец — артист Большого театра), арестовали уже во время войны. Говорили, что сын попался на мелкой краже и при обыске что-то нашли из квартиры Мейерхольда. Уже после войны, когда в Ташкент приезжал на гастроли певец Батурин, я, узнав случайно, что он — член Верховного суда СССР*, встретилась с ним. Оказалось, что он (не в составе суда) присутствовал на суде над Головиными и убедился, что дело откровенно сфабрикованное. Из Большого театра пытались помочь, но ничего не вышло.
Летом 1955 года я встретилась с военным прокурором Ряжским*, занимавшимся реабилитацией Мейерхольда. Он рассказал о пунктах обвинения, показал подпись Лаврентия под материалами «следствия», но предупредил, что ни о чём тяжелом говорить со мной не будет. Свои вопросы я задала через И.Ильинского — Ряжский пожелал видеть его у себя. Ответы, которые получил Игорь Владимирович, были: да, Мейерхольд знал о гибели своей жены, да, сын Головина не был убийцей, настоящие преступники найдены и осуждены*.
Позднее один информированный человек сказал моему брату, что в одной из колоний содержались профессиональные бандиты, находившиеся в распоряжении Лаврентия и выполнявшие некоторые его задания. Мать и была их жертвой.
Когда нас выселяли с Брюсовского, мой дед, отец З.Н., сказал — «её убили из-за квартиры». Потом мы узнали стороной, что в квартиру, разделив её на две, вселили секретаршу и шофёра Лаврентия, и слова деда перестали мне казаться несусветным бредом. При характере болезни З.Н. её невозможно было изолировать тем же бесконфликтным способом, что и других жён. Но не исключено, что её оставили бы в покое, если бы в 1938 году она не послала письмо тому большому учёному, который знал толк в языкознанье. Это письмо она давала нам читать. Всеволод Эмильевич категорически запретил ей его посылать. Через 17 лет Ряжский мне сказал, что оно лежит в деле. Письмо было не то чтобы дерзким, оно было до дерзости наивным*. То, что З.Н. послала его тайком (а это абсолютно на неё не похоже), говорит, что мы скорей всего ошибались, считая её в тихие периоды нормальной.
Будьте здоровы. Подтвердите, пожалуйста, получение этого письма.
Т.Есенина 25. IV. 82
... прекрасные снимки 1923 года. — См. с. 13—15.
На снимке у гроба... — В книге К.Л.Рудницкого была впервые напечатана фотография З.Н.Райх и В.Э.Мейерхольда у гроба С.А.Есенина в московском Доме печати.
... заметка Д.Н.Орлова... — Статья появилась в «Вечерней Москве» 20 декабря 1937 г.
... надеюсь, правда, что где-то она цела. — «Возвращённая молодость» М. М.Зощенко
вышла в свет в 1933 г. Упоминаемый автограф дарственной надписи обнаружить не удаётся. Вспоминая об обыске в квартире И.Э.Бабеля в день его ареста, его вдова пишет: «... забрали рукописи, дневники, письма, листы с дарственными надписями, выдранные при обыске из подаренных Бабелю книг» (Пирожкова А.Н. Годы, прошедшие рядом. — В кн.: Воспоминания о Бабеле. М.,1989, с.295).
... загрузить интересной работой... — Рассказывая о болезни, перенесённой З.Н.Райх в 1921 г., Т.С.Есенина в «Доме на Новинском» пишет: «Врач сказал бабушке, что дочь её очень способный человек, но, чтобы быть здоровой, она должна заняться интересным для неё делом» (Согласие, с. 158).
, 
