Просто стихи

[Helga]

Я умер, похоронен, но живу
везде, всегда… так будет много лет.
Возникну, словно непонятный звук,
потом исчезну, будто луч во мгле.

Я умер, и с тех пор мне не спалось.
Да разве может быть спокойным сон –
известен день, когда земная ось
сместится от привычных полюсов!

На небе миллионы лет горя,
увидит равнодушная звезда,
как в одночасье вздыбятся моря,
а лава потечёт по городам.

Я знаю мир от Анд до пирамид,
всё рассказать про прошлое готов,
и вижу, как в какой-нибудь Перми
живёт себе беспечная любовь.

Земля устала, звёздная пурга
метёт, и даже Млечный Путь притих.
Пророкам трудно, нелегко Богам,
а им легко – с любовью на двоих.

Слова не гаснут, за собой зовут,
потом взлетят, как память о земле.
Я умер, похоронен, но живу
везде, всегда… так будет много лет.

14.04.2009 г.

Александр Кожейкин

[Марина]

мы любим поэтов за одно слово а не за стихотворение

это кто как...

[Ольга Сергевна]

Лунный кот

Живет на Луне, лунный кот,
Откуда там взялся, никто не поймет.
А есть ли там мыши, и есть кислород?
Он, как существует, на что он живет?
На этой планете, трава не растет,
Коров там не видно, в большой телескоп.
Ну, нужно спасать, собрались в полет,
Набрали сарделек, сметаны и торт.
С трудом оторвался, большой звездолет,
И вот прилетели, спасен лунный кот!

Олег Есин

[Надя]

Юль, мне сниться или где то ты вывешивала стихи Марии Степановой?
Я ее Прозу Ивана Сидорова начала осваивать потихоньку. Очень интересно!

[Juliette]

Юль, мне сниться или где то ты вывешивала стихи Марии Степановой?

Снится! Её стихи я не выкладывала, но это дело поправимое!))))

[Juliette]

Мария Степанова



Родилась в Москве в 1972 г. Публиковалась в журналах "Зеркало", "Знамя", "Критическая Масса", "Новое литературное обозрение" и др., альманахах "Вавилон", "Urbi", "Улов" и др., интернет-журнале "TextOnly". Автор пяти книг стихов. Лауреат премий журнала "Знамя" (1993), имени Пастернака (2005), Андрея Белого (2005), премии Хуберта Бурды (Германия, 2006). Стихи переведены на английский, иврит, итальянский, немецкий, сербо-хорватский, финский и другие языки. Живет в Москве.

в и з и т н а я к а р т о ч к а

* * *

Небо пегое сегодня реяло
Пробежавшим рысаком.
Точно воском, музыкой из плеера
Уши налиты битком.

Фартуком вися на милой шее,
Созерцая облака,
Все-таки как варежку нашарю
В рукаве я двойника.

И увижу: на родную хату
Туча надвигается, брюхата,
Горожанин покупает виску,
Почтальон уносит переписку.

Я и я как две американки
За туземцами следим.
Белы день и простокваша в банке.
Ложка медлит посреди.

[Juliette]

Песни северных южан: [Баллады]

МУЖ

Ну он пришел, а там, того, они.
Кагор за шторкой, кружевной чулок.
Она такая, пальцем помани.
И этот привалился как сурок.
А на балконе, ух, сиренный дух,
Шезлонг отвис, как челюсть! А герань!
Он обещался, что не раньше двух.
Да ведь куда ж еще в такую рань.

А там - синё, не продохнуть, ни зги.
Под свежим лаком ногти у ноги.
У ножки стула сигареты Кент.
И мы, решительные, как момент.
А между нас, как дать промежду глаз,
Какой-то странный движется мороз,
Как бы с утра сентябрь и первый в класс
И гладиолус в человечий рост.

А те уже, а те еще в раю.
Лишь тусторонний этот холодец,
И сквозь него чужую как свою
Прижал и спит какой-то молодец.
Да солнце третьим просится в кровать.
Да пышет - не любовью, не духой,
Не разберешь, пока еще бухой,
Но непременно надо убивать.

Он выдохнул, вдохнул и снова вы-.
Он выдохнул, и он занес топор
Сперва пониже первой головы.
И тут топор уперся во упор.
И тут я эту дымку просчитал,
Она не зря, она не камуфляж...
И вновь металл нацелился в металл
Без результата: заискрило аж.

Он зубом грыз и бил в нее рукой
При том же результате никакой.
Потом устал и взялся за ребро
И стал его рукою растирать
И стал искать по дому серебро,
Каким бывает нечисть убирать.
А пушку я ему не предложил,
Поскольку этой пушкой дорожил.

И он его нашел, фруктовый нож,
Старинный, при узоре, красота,
А эти так и спали без одеж,
Выпячивая нежные места,
У ней и так особенная стать,
Душемутительная, как романс...
И тут он начал этот кисеанс
Как яблоко на ломтики кромсать.

Он серебром работал как штыком.
Туманные висели лоскуты
Над мужиком, с которым я знаком,
С которым ночь закручивал болты.
Но он ревет, как витязь под бугром,
И колет, рубит, режет серебром,
И пар валит, и стужа, как во льду.
И тут я понял, что сейчас взойду.

Короче: спят надежно, как запой,
Сияя белой голой скорлупой.
У ножки стула сигареты Кент,
Но нету спичек, чтобы закурить.
Плюс, в виде лент, снежинок и флажков
Нарезана, порхает эта муть
Над головой, над бедной головой,
Свидетельницей жизни половой!

Вот тут примерно я закрыл глаза.
На слух пошло значительно скушней.
Потом открыл. А он уже сидел
У той же стенки, тоже привалясь,
Наверное, я что-то пропустил.
Сияло солнце. Расточилась мгла.
Любовники давали храпака.
Он был вот здесь, и весь он был как воск
Когда тогда приехал перевозк.


НЕВЕСТА

1.

Май был жарк небывало, бело.
В каждом дереве птицы сносились.
С тротуаров девицы косились
И черемухой в воздух мело.
Тут бы всякого разобрало.

2.

Говорят, кто родился в маю,
Как ни прячься за тюлевой шторой,
Всё тоска догрызется, который,
Похватает игрушку свою
И качает на самом краю.

3.

Эта Муська едва подросла.
Посторонним казалася - дура,
Словно ухо до уха продуло
Ветром с Яузы от весла:
Здравый смысел река унесла.

4.

Не ходила она на бульвар.
И с подругами не наблюдалась.
Юной живности маленький дар,
Эта белость, и милость, и алость,
С ног валил ее, точно удар.

А воды - беспримерно боялась.

5.

Даже в кране, и струйкою тонкой.
Даже с чайника - пара клочком.
Оттого-то и мелкой девчонкой,
Обходилось хотя и молчком,
Что ни вечер, то с обморочком.

6.

Опрокинется, словно ко сну.
Побелеет, как блюдце с испода.
Принесут освежайшую воду,
Тут она, закусивши десну,
И плывет в неземную весну.

7.

Даже в школу носила булавки,
Чтоб себя сохранить от беды:
На руках то и дело следы.
Уж какие там лодки-пруды
Или околопрудные лавки!

8.

Окружало девический май
Чудодейственным жаром вселенным,
Поднимавшимся к голым коленам,
Словно в чашке заваренный чай.
Это все и вело к переменам.

9.

Например, объявился жених
Как салют многократный над парком
В небе жарком, с заветным подарком,
Отличающимся от иных,
Как небесная ткань от земных.

10.

Вот и платья гипюр и вуаль,
Метры кружева, крылья совета,
Банты, ленты, теснина корсета
И фата, протяженная вдаль:
Чай, по взлетной идти полосе-то!

11.

Так что свадьба и мед по усам.
День назначен, и час по часам.
Ждать - неделю, ровняя оборки,
Примеряя на выбор обувки,
Сообщая пробор волосам.

12.

Замечает соседка одна:
У невесты душа не на месте
И сместить ее негде невесте.
И худеет она, и бледна,
И сидит вечерами одна.

13.

Набралась эта дамочка духа,
Ложку воздуха в грудь набрала,
Подошла,
К ближней двери приставила ухо
И, прислушавшися, обмерла.

14.

Ай да ой повторялось, да ой.
И шумела по трубам водица.
- Он не в шутку задумал сердиться,
Водяной, водяной, водяной.
Надо ж было в него уродиться!

15.

- И на что я ему сдалась,
Объявившемуся, как наследство?
В страшный день позабытого детства
От него я в шкафу заперлась...
И поныне еще не спаслась.

16.

- Мне бы замуж, подобно плющу!
Но пугает хозяин суровый
Каждой чашкой компота в столовой:
Тихо плещется: не пущу!
Зыбко блещется: отомщу!

17.

- Как боюсь я его, старика!
Чуть вода набежавшая брызжет,
Ли гроза поднебесная брезжит
Во смятенную зелень зрачка,
Это он на себя намека-

18.

... А соседка, зубами стуча,
Тихим шагом в длину коридора
От такого брела разговора -
Ни советчика, ни врача
В белом платии помощи скорой.

19.

И уже собралась она
Обратиться по месту прописки,
Как водичка из кошкиной миски
Ухмыльнулася, вспучась со дна,
И сказала: а шла бы ты на.

20.

Так никто не узнал ничего.
Прикатила машина с бантами,
С куклой розовою под цветами,
Украшающей нам торжество.
И, похожая на божество,

21.

По ступеням невеста спустилась
И жених на ступени взбежал
И ее как букет удержал
И машина его покатилась,
Закатилась и не возвратилась.

22.

И поникши, как сохлая ветка,
И белее, чем смертный глазет,
Говоря непрослышно и редко,
До могилы читала соседка
Сообщенья центральных газет.

23.

Утешения нету и нет.


ЛЕТЧИК

Когда он вернулся оттуда, куда,
Во сне он кричал и бомбил города,
И духи казались ему,
Курить он вставал, и окно открывал,
Совместные тряпки лежали внавал,
И я в темноте собирала суму,

Но это еще ничего.

Копать приусадебный наш огород,
Семейного рода прикорм и доход,
Не стал он и мне запретил.
Не дал и притрагиваться к овощам.
Отъелся, озлел, озверел, отощал
И сам самокрутки крутил.

Но жизнь продолжала себя.

Когда ж он вернулся оттуда, куда
Гражданского флота летают суда,
С заоблачных небесей,
Когда он вернулся оттуда совсем,
Как дети, которые мамку сосём,
Мы были беспомощны все.

Но это еще ничего.

А там, высоко, за штурвалом поют,
Летя стюардессы вино подают,
Тележки катят по рядам,
А мой наверху не в порядке жильца,
А сам опирался на плечи Отца,
И этого я не отдам.

А жизнь продолжала себя.

Когда ж он вернулся оттуда навек,
Безвольного неба спустой человек,
Таинственный, как чемодан,
Мы вышли служебным в погожую ночь,
Сынок на руках и около дочь.
И бил он меня по мордам.

Но это еще ничего.

Как влажный румянец при слове любовь,
Скользил по лицу его взгляд голубой,
Пока он меня обижал.
И всей родословной мы сели в газон
И видели зарево, где горизонт,
Где всё не тушили пожар.

И жизнь продолжала себя.

Неделю он пил, как слезу, со слезой.
Кому-то грозил, кому-то "Слезай!"
Держася хрипел за живот.
Потом же притих и тихо сказал,
Что там, наверху, - не глядя в глаза, -
Небесная Дочка живет.

И дочка, и бабка она, и жена,
И как под одеждой она сложена,
И я бы простила вранье,
Но очень уж тщательно он описал
Ее равнодушные, как небеса,
Бесцветные очи ее.

Впервые он видел ее, говорил,
Когда городок белоснежный горел,
Но мы завершали маршрут,
И в синенькой юбке и белом платке
Она протянулась в глухое пике
Раскрыть надо мной парашют.

Добавил: ее на рассвете видней.
Всегда пионерская форма на ней.
Иссиняя лента в косе.
- И он захрапел, и проснулся домок,
Отныне пустой, хоть не вешай замок,
Поскольку гуляли на все.

А я, у меня ничего своего,
Но эта астральная сучка его,
Воздушный его комиссар,
Ответит, ответит за каждый вираж
И вспомнит погибший его экипаж
И что там еще предписал!

А все изменилось. И жизнь зажила,
Как будто светла и прозрачней стекла
И ей ничего не должны.
И мой постоял, огляделся окрест
И стал контролером за честный проезд
На транспортных средствах страны!

Но только однажды вернулся чужим,
Попрежним, и в голосе тот же нажим,
И, глядя мне близко в лицо,
Сказал, что земное постыло ему:
Небесная Дочка предстала ему
В троллейбусе, где Кольцо.

И лег на кровать, и стал умирать,
Невидимый пух с простыни обирать,
И умер, пока без ума,
Крича, я бежала купить корвалол
И вижу: троллейбус по кругу пошел,
А в первом окошке - Сама.

Была пионерская форма на ней.
Она покраснела до самых корней.
Слегка наклонилась в окне
И страшно в моих зашумела ушах,
Но к ней на подножку я сделала шаг
И суд заседает по мне.

... Простите ж меня, хоть прощения нет,
За гибель девчонки двенадцати лет,
Невинно пропавшей за то,
Что в бездне бездушной, как рыба в ухе,
Небесная Дочка живет во грехе,
А с кем - не узнает никто.

... А жизнь продолжает себя.


БЕГЛЕЦ

Я ее любил не зря, не просто:
Сам ее по зернышку растил
До ее теперешнего роста.

Там у нас на солнышке настил.
Всё лежу, она стоит, как цаца,
Я ж как лебедь крылья распустил.

Двое было нас, меня и братца.
Показанья дали на меня.
Попусту не стоило мараться.

Уводили на закате дня.
Оглянулся, вслед она белела,
Словно на пожаре из огня.

Дали десять за такое дело.
В зале брат и школьница одна,
Несмотря что мама не велела,

В общем, все, но, ясно, не она.
Огласили, перепроводили -
И встречай, широкая страна!

После я кричал тому водиле,
Он держался, словно ни при чем:
Дескать, нас затем сюда родили,

Чтобы мы ее пересечем!
...И смотрел он на дорогу волком,
Огрызаясь перед кумачом,

И ко мне приглядывался с толком,
И не зря, что выявил рассвет,
Разложивший нас по разным полкам.

Возвращаясь к теме "десять лет",
То года сползали, как бы шкурка
Целлофана с пачки сигарет,

Но потом в барак заходит Шурка,
Говорит, что я ему в долгу,
А письмо от братика не шутка.

Тут и я как маленький бегу.
А в письме про новости здоровья,
Про пускай себя поберегу,

Да еще, как малое присловье:
Дескать, перестраиваю дом,
Чтобы жить советом и любовью,

Добытыми потом и трудом.
Где и нам и вам найдется место.
Где тебя, как воскресенья, ждем.

Подтвержденья шлет моя невеста.
Сад же наш старинный и люблю,
Но душа потребовала места.

Потому без спроса поступлю,
И простишь ли, брат, меня, не знаю,
Но твою березу порублю.

... И душа шагнула, как сквозная,
Бок заныл, как личный человек,
Но его скамейка запасная!

Ночь я думал, размыкая век.
И по преднамеренному плану
Я ушел в умышленный побег.

И бежал, и думал, что не встану,
И лежал, давя земную грудь,
И бежал, и зажимал, как рану,

Без которой нету продохнуть,
Ту березу, что любил как женку,
Что прошу особо подчеркнуть.

Восемь лет глядел как кинопленку:
Беленькая, руки задрала,
На ветру подрагивала тонко.

Тут и страсть меня разобрала,
Километры побежали скоро,
Словно сок по скатерти стола

В августа любимейшую пору, -
Выпить не осталось ни глотка.
Почему - спроси того шофера,

Как зовут, не знаю, толстяка,
Что провез меня по всей Расее
И зарезал около Торжка.

Он сейчас на чьем-то новоселье
Водочку кристалловскую пьет,
Чересчур стремительно косея.

Про рябину тонкую поет,
Словно нету дерева прекраше.
Никому прохода не дает.

А береза, братнина и наша,
Не пойму, она ли, не она,
Но листва под цвет овсяной каши.

Бледненькая, будто влюблена,
Жалость вызывавшая сугубо,
Вот растет и не порублена.

Так искать ли брата душегуба,
Припадать к поруганному пню,
Слезной влагой заливая губы?

И лежу, мертвея день ко дню,
В золотом кустарнике багряном,
Наблюдая мысленные ню,

Черепом светлея безымянным,
Проницая взглядом расстоя,
Сообщая химию полянам.

Вижу все, что не увидел я:
Брата на припеке за беседкой
И тебя, хорошая моя.

Брата задевающая веткой,
Овевающая от души,
Притворяющаяся соседкой...

Будьте счастливы и не греши.


СОБАКА

Выезжали из дома всегда поутру.
С первым светом, по гулким проспектам.
Было тихо, как надо, свежо, как в бору,
Быть увиденным мной не поспетым.
Я получше видал: что отец у руля,
В летней кофточке мама и сбоку поля
И домишки, одетые тако -
Где наличник резной, где расцветка в лазурь,
Что усталое зренье, как ноги, разуй, -
И на заднем сиденьи собака.

Да, на заднем в обнимку собака и аз,
Как двухглавый орел на монете,
В обоюдные стороны впялили глаз:
Только пальцем туда поманите.
А видать высоко, как со дна котелка:
На глаза наворачивались облака
Пышно взбитые, кучевые.
Мы на странной поляне сыскали привал,
И хозяйственный ум ее бы миновал,
Но осталися мы, кочевые.

Недоступные птицы мозолили слух,
Умолчанием нас не тревожа.
И трава щекотала запекшийся дух,
И тела подавляли ее же.
На титановых кольях воздвигли шатер,
Уважительно расположили костер,
Повернувши, как зрителя в зале,
Не в болотный туман в световой полосе -
В безнадежную даль, где огни на шоссе
Бегло чиркали и ускользали.

Мы сидели: по кругу и с кружкой в руках,
Сладкий чай раскаленный в которой.
И собака спала, заблудившись в ногах,
Утомленная мира просторой.
Приближаясь, пикировали комары.
Озаренную щеку свело от жары.
Что-то гукнуло в тьме набежалой,
Тяжело прокатило за самой спиной,
Но мальчишка, потом оказавшийся мной,
Ничего не боялся, пожалуй.

География не обещала беды:
Просто сеть крупнолистого леса,
Не считая приближенной слева воды,
Приповернутой кверху как линза.
(Перед сном босиком мы прошлися песком,
И собака хватала ее языком,
Забредая по брюхо и выше,
Ледяная и мокрая вроде леща.
Загремел я посудою, прополоща, -
И опять никого не увижу).

А с утра обуяла тоска. И с утра
Надувалися щеки обиды.
Понапрасну во рту повторялось ура
На лады и различные виды.
И как валкий матрас выставляют на двор,
Бесконечный тянул я в себе разговор,
Ненавидел и брел в анфиладу
Заунывной природы, где столько вещей,
Одинаких деревьев, и мхов, и хвощей,
Ничего из которых не надо.

Потому, возвратясь, не узнать по лицу
И ни слова о том не сказалось,
Что неправильно в этом веселом лесу
И не всуе оно показалось.
Потому виноват: что не стал я кричать,
Увидав, что, как будто ее волочат
На невидимом нами канате
- И скуля! и взывая! - ползла от огня
Незабвенная мною и после меня
Ты, собака, про коию - нате.

Над вечерним бугром, как невидимый вальс,
Комариный собор широко завивальс,
В небесах - протяженно и ало.
И почуяв, что мы на подмогу пусты,
Утянуло ее в негустые кусты,
Где навеки, навеки пропала.
И четыре еще нескончаемых дня
Мы ее, как преступники, ждали,
Не простили вовек ни себя ни меня
И состарившись жизнь провождали.

... Тридцать лет проводил, и заглох грузовик.
Починившись, я лег на полянке
И увидел ее, как давненько отвык,
И узнал это место с изнанки.
У меня ж близнецы подрастают в дому.
Ни собаке у них не бывать - потому,
Что закрылась отцовская дверца.
Но стою как стояк на сыром берегу,
На своих же следах, и сойти не могу,
И как солнце заходится сердце.

И тогда, сдалека и далёко видна,
Словно дыма вчерашнего запах,
Из древесных теней показалась она,
На нетвердых шатаяся лапах.
И обнявшись, вдвоем, как двухглавый орел -
Сам с собою в разлуке, и сбит ореол,
Все ушли и проститься не дали -
Между тенью палатки и тенью костра,
Как душа и душа, как сестра и сестра
Над собою вдвоем зарыдали.


ЖЕНА

Есть в саду ресторанчик отличный.
Там обедает Лелька одне.
Не придет к ней парнек симпатичный,
Потому что такорого не.

А напротив простая пивная,
Где закуску едва подают.
Поразбавленное разливное
Там с утра жигулевское пьют.

Ресторана в листве виноградной
Притаился балкон вырезной,
И сидит она в юбке нарядной,
В оплывающий глядючи зной.

И следит она за тротуаром,
Прикасаясь рукою к серьге.
В это время выходит недаром
Из подвала поддатый Сергей.

Разглядев же его из укрытья,
Побросала купюры на стол
И с доселе невиданной прытью
Побежала и крикнула: стоп.

А Сергея как током прошило.
Но едва он подумал "ого",
Как вильнула большая машина
И с асфальта слизнула его.

А когда над больничной палатой
Земляничный увидел закат,
Перепомнил, что вроде женатый
И костюмчики шил на заказ.

Что большие кредитные карты
Как игральные перебирал,
Отвечал за товар из Джакарты,
Эшелоны гонял за Урал.

Но в итоге непрожитой жизни
Он не мог в этот вечер понять,
Что на нем за китайские джинсы
И рубашку пора поменять.

В незапамятных снах настоящих
Появлялося наверняка,
Что грузили за ящиком ящик
И с ребятами брали пивка.

Как спалось у Тамары в подсобке,
Где гоняли дурного кина.
Да еще - про манчжурские сопки
Незабвенная песня одна.

Словно близко приставленный видик
Он смотрел, как в туман на воде,
И не знал, он Сергей или Вадик,
Где родился и умер ли где.

Закричал, подошли, укололи,
Полдороги проделали в рай...
Но маячит душистая Леля
И садится постели на край.

И молчит она. И печально,
Выразительно смотрит в лицо.
А на пальце у ней обручально
Из простого металла кольцо.

Тут больной, возлежащий в покое,
Замечает на пальце своем
Совершенно колечко такое,
Но немножечко больше в объем.

Говорит ей тихонечко: Леля, -
Со значением глядя в глаза,
Призакрывшиеся от боли,
А пониже катится слеза.

И не зря. Потому что в палату
Заспешили, как стадо копыт,
Парикмахеры в белых халатах,
Словно он несознательный спит.

А когда их толпа поредела,
Как бы несколько отвлеклась,
То жена на него поглядела
И сама от него отреклась.

Не вела она долгих дискусий.
Не ломала, прекрасная, рук.
Кто такой, говорит, я не в курсе,
Только мне, говорит, не супруг.

Подурнела. Еще подурнела.
Постояла, держась за серьгу,
И ушла от неправого дела,
Спотыкаясь на каждом шагу.

С тех-то пор, как в испорченный видик,
Он чудные картинки глядел
И не знал, он Сергей или Вадик
И куда, и зачем угодил.

Как его называется фирма,
Сколько денег у Томы в чулке,
Позачем белоснежная форма
И палатная дверь на замке.

Без шнурков под кроватью кроссовки.
Медсестричка украшена хной.
И, редея, манчжурские сопки
Однозвучно встают по одной.

И не спорил он со врачами.
И считал он те сопки ночами.
Много лет спустя, по весне,
Он заснул и умер во сне.

Мария СТЕПАНОВА

[Juliette]

20 СОНЕТОВ К М
.....................................................маме

1

Взамен подушки мягкого пера.
Взамен каштана под нечуйщий локоть.
Взамен воды, какую ты пила,
Еды, какую мне, рыдая, лопать.
Как уносимый пенсией пират,
Глаза сомкня, под парусовый лепет
Читает сна бесспорный копирайт,
Где однолики шея, рея, леер,

Я шерсти клок под кровлею ковра,
Вблизи стены, в предгориях порога,
В преддверии разборчивой горсти.
До радостного утра ли, утра
В уме белеет парус одноногой,
Как некий дух вокруг своей оси.

2

Мой друг, мой дух, мой всё - отвоевал.
Слагаю руки, что очковы дужки,
На животе, в смирении старушки,
Какую уж не звать на сеновал.
Но ждем-пождем, и прыг в глаза январь.
Две жили мышки на одной макушке.
Две варежки, две стружки, две подружки.
Одна из них отмечена. Яволь.

Ей на коне являлся самолетчик,
Сын воздуха в обличии мыша.
С огнем в глазах и крыльями шурша,
Он точно моль сквозил на самоварчик,
И, смысля: полечу и почию,
Глотал стаканы жара и чаю.

3

Ей, стало быть, является упырь.
Летучий мыш, когда людей послушать.
Она и - ах, а он, увы, уплыл,
И чай уплыл, и два крыла, и лошадь.
Тогда бежит, неприбрана, на площадь,
Ложится в прах и поднимает пыль,
Тоскуя тем, что не был он поплоше,
И по-немецки вопиет: Забыль,
Убиль.

В любом окне гуляет дрозд.
Сидельный стул трещит, как хворост,
И я, его уродливый нарост,
Все ножки сотрясающая хворость,
Пейзаж мучу и мучаю ознобом
Под небом, как язык под нёбом.

4

Язык под небом скажет: Liebe Dich.
И руки похватают в обе
Заезжих лебедей и лебедих,
Гусей, гусынь, могил, надгробий.
Как яблоки у пирога в утробе,
Огни взлетаемых шутих.
А это провожается жених.
Обритый. В арестантской робе.

Округи юг. В-оконная гора -
Нога, заброшенная набок.
Бежала мышь по краешку двора.
В дому сиротствующих тапок
Как языки, висели языки.
И сумерки вставали от реки.

5

Пока темно, я думаюсь в тебе,
Как провиант в горбу верблюжьем,
Как сувенир, нечуемый в беде,
Но милый, если обнаружим.
Уже, как было, собираем ужин.
И в чем-то белом, как в бинте,
В моем глазу на тем и сем свете
Видна - а мы тужим и тужим.

Я под ковром лежу лицом к ковру
И вверена его защите.
Утопленник всплывает поутру,
Тяжелый, сколько ни тащите,
Он полон солью, зеленью, водой,
И, как ни тщись, навеки молодой.

6

Там при свече, клонясь на подзеркальник,
Нагая мышь выслеживает вид
Безлюдных глаз, ушей немузыкальных,
Морщинки маленьких обид.
То на себя прикрикнет, как начальник,
Переменяется, прикроя стыд -
И, морем вспять, она уходит в спальник,
И вдоль хвоста, как берег, спит.

- А что-почто летит холодной мглой?
- Упырь крылатый с мышкой молодой -
На брачный пир, на пир венчальный.
- А кто-покто в звездах и при луне?
- Крылатый мыш на той войне, войне,
Войне прощальноей, печальной.

7

- Возвыхожу, как месяц из тумана,
Плыву, кивая, по стене.
Я тот Кому, которому внимала,
О Мышь, в ночном и в тишине.
Я пустота последнего кармана,
Я нос, купаемый в вине,
Двойник тирана, бедновик романа,
Наследник копей и Гвиней.

То нотабене, что в твоем подмышье,
Как знак отличия, я алым вышью,
Сметанным островом в борще.
И будешь ты - цари... И все земное
Я дам тебе, и полетим со мною
За облаками, в те пеще...

8

Водица слез сбегает на живот.
Язык облизывает щеки.
И кружево чулка само живет,
Врастает в бок, смежает оки,
И, как соски, проснулися пороки
И наравне протягивают рот,
И огород свершает оборот
И урожай родит на солнцепеке.

И думаешь: зачем не нахтигаль
Я хуторской, и без прописки тута?
Зачем я вертикально протянута,
А Бог меня, как реку, настигал?
И я ложусь в канаву к водяному,
И я кажусь окошку слюдяному.

9

Есть старики, и к ним старухи есть,
А к ним охотничьи, с фазаном, шляпы.
Церковны кресла и еловы лапы
И взгория, которыми не лезть.
Смешная мышь в платке стоит как перст.
В ее роточке сыр. Подарок папы.
Еще в автобусе хватает мест.
И драпа - на пальто из драпа,

Куда девать вас, локти и плеча.
И хлеб из тостера, загрохоча,
Взлетает лбом, как бы глухарь с черники,
И тяжело, петляя меж дерев,
Летит, летит - направ или налев.
...И тостера не починити.

10

Еще искать мышиных жеребцов?
Глядеться в полузеркальце ботинка?
О мысленная мышка, о картинка,
Близнец из вероятных близнецов.
Вокруг себя кружася как пластинка,
Саму себя как дервиш утанцо-
-вывая, важно выгибая спинку -
И остановишься перед крыльцом.

- И моргенштерн казался ей аврора.
И Лореляй на этих берегах.
И все дубы последнего набора.
...Без нянюшки, без сна, без гувернера...
И все солдаты в славных сапогах.
То вскачь, то навзничь. Над и на снегах.

11

Едва сойду с вокзала, и под дых
Кулак воздушный: все тобою сыто,
Цветы в горшках, и те головки сыра,
И бедный крендель в сладких запятых.
И хочется стряхнуть себя, как в сито,
Туда - шпионом обойдя посты, -
Где ты, попонкой черною укрыта,
Блаженно дышишь в пажитях пустых.

Теперь держу, как царскую, ошую,
Большой капусты голову большую,
Холмы, надбровья в зеленой листве.
На блюде, как по площади, ношу я
Весь этот юг с тобою на главе,
Весь этот рай, что стал тебе - лафет.

12

Кто - мышь для упыря? Бутыль наливки,
Охват крыла, очарованье глаз?
Подруга дней, к которой тайный лаз,
На блюдечке оставленные сливки?
Готовая, как форма для отливки,
Сижу, сложимши лапки, бедный аз.
На передплечье светятся прививки
Предшественных и будущих проказ.

Летучий мыш гоняет стаи туч.
Под облаками светится, как ключ.
Как рысь на ветке, я на нем повисну.

И креслами, со спинками назад,
На запад, те надгробия стоят.
И кипарисы кипарисны.

13

Лежит отчетливый, как оплеуха,
На этой морде сделанный рентген
При мимолетном появленьи духа.
Шарахнется впотьмах абориген,
Привяжется ворона, точно муха
Над сахарною лентой перемен,
И восседает, горбясь, как старуха,
В балконной раме и в моем уме.

Не спи, не спи, там за рекой чеченец,
Казак, курзал и красный делибаш.
Я в том году украденный младенец,
И царь лесной, и страшный экипаж.
И, полной озаряема волною,
Плыву, плыву, как рыба под луною.

14

Зачем, уплыв, спасательным буйком
Из тьмы морей всплывает мыший остов
В блокноте волн, набитыих битком,
Как пальмами - благополучный остров?
Я буду говорить тебя тайком.
Срезать горбушкой. Как ладонью о стол,
Как вовремя подставленный апостроф,
Как валидол под толстым языком.

Болельщики выходят на причал.
В удоль реки стоятся телескопы,
Как пушки, на холмы наведены.
И видеть неизбежно, как печать.
Как перспектива, уводяща опыт
В теснины сна, в подбрюшье седины.

15

Я памятник воздвиг, и -ла, и -ну.
В мышиной норке, в ветхоем жилище,
И на ристалище, и на кладбище,
Где ни была, куда ни помяну.
Хоть за руку одну, твою, родну,
Держатися на этом пепелище,
Где кое-что во мне находит пищу,
А я себя, как пиццу, протяну.

Как пиццы разбежавшийся ландшафт.
Как в степи - обезумевший лошак.
Как в сети - сойка, и с крыльца - невеста.
Бежит вода с нагорного чела.
Пустые шубы прячутся в чулан.
И местности меняют место.

16

Вздохни о мне, бывалая отрада,
В движении сердечных уз
Живописующей стилом помады
Листы подставленные уст.
И око расширяющей для взгляда,
И дышащей, как возмущенный куст,
И пальцев непослушливое стадо
Сжимающей в кулачный хруст.

И тело мира изменилось. Мы ж
С тобой одни, о мышь моя и мышь.
В любимый город, синий дым Китая,
В далекий край товарищ улетат.
Любые сласти можно уплетать.
И бес в ребре как запятая.

17

Заснеженный, с вороной на носу,
С гвоздикой под чугунною пятою,
Я истукан как девочку несу
И как грудную грудию питаю.
С густого неба кольцами питона
Он ринется в полуденном часу
И унесет, взнесет свою красу
Как молоко на донышке бидона.

Две жили мышки, но одна - с печаткой.
Две жили мышки, но одна - одней.
Пристрастный воздух был ее перчаткой.

В тумане сигаретны автоматы,
Как две руки, но ближняя - родней.
И дерева пучиною косматы.

18

Die Seele fliegt, как Wolkchen через туч.
Скульптурицею полны палисады.
Повыше виноградник полосатый,
Как бы матрас, провесившийся с круч.
А свыше, занавешен парусами,
Сам-самолетик около летуч,
Как серый волк гремучими лесами.
И, опираясь на неверный луч,

Встает больной со своего одра.
И в сердце выйдет около ребра,
Как в дамки, danke.
И медсестра в воскресном парике,
Как поцелуй, останется в зрачке
Навеки замурована, как в танке.

19

Пятнадцатое, локоть января.
Бананы на тележке магазинной.
Сей нос и рот, обитые резиной,
Как два пропойцы, глухо говорят.
Вот это снег, чтоб походить на зимы.
Его состав никто не проверял.
Паду и я в открытые дверя
И каблуками буду уносима.

Но фокстерьер ведом по следу лисью,
Ползет норой, прочуивает листья,
И, дыбом вставши, узнаю,

Как фавна лик живой и остроухий,
С листвой на голове - зеркал во брюхе -
Большую голову свою.

20

Две жили мышки во одном тазу.
Как я и я, как мгла и где же кружка.
Голубка мышь, норушка мышь... И крышка.
И я одна по ниточке ползу.
Январь, и небо не смогло - грозу,
Ни выгнать птиц на певчую опушку,
И все, что я вложу в ушко и ушко,
Суть коридор, который прогрызу.

Мария СТЕПАНОВА

[Juliette]

О БЛИЗНЕЦАХ

............................................Памяти моей матери
......................................Натальи Леонидовны Степановой

* * *

Побегите прочь вы, стихи, мелькая,
Как разносят крысы чумну заразу,
Чтобы приглянуться милому глазу,
Серый ли, карий.
Как ломают лыжи слетая с горки,
В поясе ломайтесь ему в угоду,
Не перекликайтесь и мне вдогонку:
Боле не буду
С вами я. В иную влезу обувку,
В личико иное лицо просуну,
Как бы домработница на прогулку,
Вымыв посуду.
Побегите прочь вы, мои, к поклону
Пясти растопыря и рты разиня:
Лакомой запиской, клочком картона
– В полной цветов корзине.


* * *

Женской слабою персоной
Пенье соловей пятнает.
Как хозяйка на подушках
Озирается и тает,
Райские края сирени
Соловей, невольник воли,
Как чекушку осушает.
Девку он окаменелу
От себя в полуаршине
День на ужас парку держит.

Опусти ее в батисты,
Наготу и тьму телесну,
Не смути ее бесстыдства,
Разлюби свою любезну.
Пятку, темечко и локоть,
Первенцев науки трогать,
Зренья ветхая столица
Пусть сморгнет и устыдится.

Ты зачем простую девку,
Розоватую Венерку,
Будто смирную скотину,
Подставляешь фейерверку?
Будто за ногу узлами,
Привязал ее к поляне,
Нудя женственное горло
К трели наместо глагола?

Женской, слабою персоной
Пенье соловей пятнает!


* * *

Цыганска, польска я, еврейска, русска –
Толпой при праздничном столе.
На шее виснет жалобная буска
Из горных, горло, хрусталей.

Негаданые предки развлекаться,
Как этажи, обрушились на блюдце.
Вот комарьем вокруг локтей завьются,
И бабушкам ко мне не протолкаться.

Я на балконе и рукой, и пяткой
Расталкиваю мимо пролетучих –
Пусть не со мной они играют в прятки,
Не мне поют и не собьются в тучу!

Нас род ли, кровь не топят, как котят,
А только тешатся, почем хотят.
Разденут Любку и ведут на рынок:
Там муза мускул пробует рукою,
Оценивает нас – скакать на коей.
И каждый день рожденья – поединок.


* * *

Я вчера на кладбище ходила,
Восковым веночком любовалась,
Взглядом по воротам проводила,
Разве только на ночь не осталась.

Нам куда ж от кладбища деваться?
Напроситься с милым погулять,
За крестом железным целоваться,
Принужденно плечи оголять,
Впалой кошкою вжиматься в тело,
Как стакан, в минуту опустеть –
Чтобы равновесье налетело
Бурей, как пристало налететь.


О СЫНЕ И ДОЧЕРИ

На горячей траве лежат
Молодые сестра и брат.

Хотела сказать "Господи, прости",
А вышло сказать "Иванушка, братец,
Ты потронься, подвинься поближе ко мне."

Тут псы бегут – они лежат,
Тут пни цветут – они лежат,
Снега пойдут небесные –
Они лежат, целуются.

Снимают платье разное,
Цветное, безобразное.
Лежат, не налюбуются,
Белея одинаково,
Лежат, неопорочены,
Без всякой червоточины.

Достали красного вина,
Он выпьет – и она попьет.
Для вящего веселия
Надели ожерелия
И отдыхают бражники.

Тогда приходят стражники.

– Бежим в камору слезную,
За ворота железные.
То подземелье лютое
Все золотом обутое,
Коврами сплошь покрытое,
Гвоздочками обитое!

Когда замки сломилися
И ворота открылися,
Укрывище позорное –
Все в угольях и черное.
Чего нашли в сухой золе –
С молитвой предали земле.
Из той земли девятый год
Простое деревцо растет,
Болезное и хилое.

Там и почили, милые.

Мария СТЕПАНОВА

[Juliette]

ТУТ–СВЕТ

* * *

Тот птиц, и сидеятельный, и поющий,
Был явственно мой комиссар,
И словно скакун обгоняю-ющий,
Под ним кипарис воскресал.

Тот птиц, самодвижущийся на свободу,
Был мой боевой женерал,
И раннего льда садовую воду,
Как пайку, газон пожирал.

Тот птиц, иль не тот, но не больше полушки,
Был, думаю, мой суверен,
И профиль его на воздушной подушке –
Досмертный при мне сувенир.


Я, МАМА, БАБУШКА, 9 МАЯ

Из троих, сидящих за столом,
Лишь меня есть шанс коснуться
Прямиком, расплющить кулаком,
Осязать уста и руце.

Но зато, как первое объятье,
Мы сидим втроем в едином платье.

Со хвоста невидимого пса
– Богом скрытого семейства –
Воздеваю к небу волоса,
Слезы, гений и злодейства

И стою пешком у поворота:
Рода наступающая рота.

Оттого и каждый день Победы
Выше на один этаж,
На котором мы ведем беседы
Тройственные, как трельяж.


* * *

1.

Я памятник тебе на месте этом зычном.
Скамейки на горбе. Слегка навеселе.
И он не зарастет – он в саде Ботаничном,
Где праздных каблуков не сносит населе.
Любой безлюдный метр, повыше ли, пониже –
Футляр для тыия, пустая нами ниша.
Закрыта, как бидон.
Как бочка, где Гвидон.
Блаженный уголок,
Куда бы уволок.
Лисицы и гуся
Седьмые воздуся.

2.

Я памятник себе на месте этом зычном.
Скамейки на горбе и в саде Ботаничном.
Две трети метра вниз от трели соловья.
Две трети метра ввысь от почвы и сырья.

Я старый соловей. Жасминовое место,
С которого гляжу, как мается невеста –
Привычный полигон для пения в мишень:
Макушку ай лав ю и два ее ушей.

Ты третий: человек: природное орудье
С тоскою в животе, со сквозняком в предгрудье.
Двупятками в траву. В двупястия челом.
Чтоб сам себе чердак и сам себе чулан.

И долго будем тут любезны мы друг другу,
Как с милым под венец или синица в руку.
И долго будем так: втроем как триколор.
И явный тайный знак налево приколов.


* * *

Где ни гляну, тоски ли, амурки
Разбегаются, тряся боками
В подвенечной голове-каморке,
Тюлевыми скрытой облаками.

Платье, за какое убивают,
Затененным щиколкам кивает.
И забилась, не в кого влюбиться,
Черепа под купол голубица.


* * *

Каждый тобой просвещенный стишок
Точно стиральный в тазу порошок,
Груде белья возвращающий лик.
Точно спасительный люк.
Пользуйся этим, как картою бланш
Верхние на этажи.
Не отвлекайся на лажу и блажь.
Не разжимая, держи.
Не оставляй, как включенный утюг.
Не забывай про меня,
Как засыпаю при свете тебя:
Жмурясь до боли в ушах.


* * *

Сморгни и это! Это шапка-облак,
Все выше воздымаемая щами,
Выпихивает нас во краткий обморок,
Под потолок, на выход и с вещами.

Держи ж меня, что курицу в корзине
(С безумным глазом, одичалым клювом) –
Да не застрянем в неземной резине,
В кабине лифта с внутренним поддувом.

Уж небеса в шиповнике – горою!
Там пылесос, безвидный под воздухом,
Но брата нашего и со сестрою
Вопьет как слезы: единым духом.


* * *

Где мое нынчее, а? То-то, что нету.
Сердце к стене отверну, зрение сменим.
Голая буду в воде глупая нерпа.
Ли в одеяле сидеть сяду пельменем.
Кудри, что эту судьбу так искажали,
Плакать-нейди-наклонять к месту любови,
Ты, что возможен разбить, как бы скрижали,
Ты, что несложен лицом, ибо любое.
Как на морозе крыльцо, ты голубое,
Теплой любови лицо в пору убоя!


* * *

Лавочки, как парочки, по трое
В зелени фривольного покроя,
Первая, вторая и пастух:
Очевидный, но не из простых.

Сумрачный, сияющий, поддатый
Тут и ты за мною соглядатай.
Восходящий солнцем в голове.
Унесенный картой в рукаве.

В глубине меня, за лобной костью,
Возлежащий Савскою царицей,
Негодуя, насылая в гости
Поколенья внутренних полиций.

Замедляя телооборот.
Слуховой фильтруя аппарат.
Затворяя раковины ушны
Для биенья крови простодушной.

Из глазницы, как через бойницы,
Обмирая: родина: синицы.

Ими мы увидимся, дитя.
Улежи себе умной на травке
Симметрично мне, что вот на лавке
Истово и нос не воротя.


* * *

Говорю "постой" и ты замри.
Ни рукой не двинь и ни перстом:
Часовой, что встретился с постом.
Постоим на этом до зари.

Как дворец о хоть одном огне.
Как причал о хоть одном платке. –
Чай пока не высохнет на дне
Чашки, остывающей в руке.


* * *

Невинно, как вода в воде.
Безгрешно, как с утра творожник,
Киваешь в мир, поешь вдове,
Башкою в люльки залезаешь.
Какие клады и кораллы?
Какие, на фиг, обеща?
Нет, это я тебя украла.
Любой из нас годам к пяти
Тебя тащил в подспудный омут,
В тайник, в малинник, на ледник,
Там пользовал, как мог придумать,
И к сердцу самому приник.
– Во фрунт! Равнение на волны!
Воспомни, кляча, гром-побед!
... И ты взыграл, веселья полный.
И – встречу ропотом любви.


* * *

Сама-Москва Москвы-реки повдоль.
Сама собой гуляю-не-хочу.
Примыслится: на грудь ему паду ль?
Но чаемого воздуха не чу.
Затем и удаляюся вперед,
Как по вагонам ходит проводник,
Лицо спины наставя на назад,
Смотря обратно, словно воротник.


* * *

Эти восьмеркой летящие очи
Влево и по продувной
Улице темной – что было мочи
В ваши направлены мной.

Вот и зависли, мигая как фары,
Взблескивая, как лорнет.
Не наглядеться на спящие пары
Век, и бровей, и ланит.

Будем над ними, как филин и филин
Ухают в кроне ночной.
Будем как некто, когда недоволен
Там, за заслонкой печной.

Будем у цели, мыча и буксуя,
Словно завязший КАМАЗ,
До пробужденья, за что голосую:
Полным закрытием глаз.


* * *

Ау! За бурною лазурью
Без лишних звезд –
Единоличная глазунья
Небесных гнезд.

Она разбрасывает тени
Поверх листа.
Под ней выращиваем темны
Глаза лица.

Потом выказываем груди
Глазам чужим.
Потом под свечкой, как на блюде,
Пером жужжим.

Потом восходим молчаливо
На пироскаф.
...Ладонями прилив-отлива
Рукоплескав,

Возвывши милую с волками,
Дельцами туш,
Со псами, что ее лакали
Из ярких луж,

Сдаю ее и с потрохами
(Труба – отбой!)
За час побыть в безлунной яме
С тобой, тобой.


* * *

Так над конфоркою синий кружок
Возобновляется: чирк!
Лаковым стадом на круглый лужок,
Ласковым хором – на чих,
Лишь отвернуться, одна, не одна,
Та, занята, голодна –
Мне подымается зренья со дна
Свечкой твоя голова.
Вот-то засматривать в очи-леса,
Слистывать с губ поцелу.
Пить загляденье, как воду с лица.
Думать в сердечном тылу:
В что за духовке, в какой под-воде,
В ворохе чьих покрывал
Прочие части, искомые где,
Прятать куда заховал?
Где разминулись? Как без меня?
Кем ты и чем – на постой,
В эту секунду при ни огня
Спя на подушке пустой.


* * *

А стой, не играй красой,
Как девственница – косой.
В сугробах стоячих стой,
Как бы каток залитой.

Светясь на снегу, как щит,
Светясь на свету, как штык,
Сама себе и денщик,
Сама себе и ночник.


* * *

Пес, уткнувшись. Другой, исподлоб.
Двор вокруг наголо, как тулуп.

И лучины белей-побелее
Трудодень, раздвигающий град
От окна, под которым болею,
До границы корней и природ.

В нем такое-другое всегда,
Как всегда и черна, и седа.

В нем суббота
Абажур, под которым горим,
Где, забота моя и свобода,
На троих иногда говорим.


* * *

Густым темно от сантиментов.
Поглажу воздух – и пойдет
К твоим за триста сантиметров
Ногам. И голову кладет.

Ты здесь, мы в зеркале одном.
Мы выдыхаем об одном.
А дух, как ветер, через вдох
Заходит в разум и наружу
На каждый подколодный ох,
Каким себя и обнаружу.

И стану мрамором живым:
Чтобы не псом сторожевым.


* * *

Кажется, умру при виде:
Свет, как в аварийный выход.
Никого, куда ни выйди.
Не к кому молчать ли, выкать.
Край, изогнутый подковой.
Ни ответа. Где ни "где ты" –
Росписи подпотолковой
Пух и перья и рассветы,
Вдоль которых кочевати,
Там и сям вертя глазами,
Бедной барышней на вате.
Вся-одна в пустом сезаме.


* * *

Уж во снежных звездах и засечках
Меховые варежки-касатки.
Плюс погода, как с утра на санки,
Только день и за руку с тобой.

Да, и небо: близко и подальше.
Говори что хочешь и подольше.
И – смотри, глаза и рот разиня,
Как живая рыба в магазине
До смерти глядит в отдел доставки.
И смотрю, как из воды на сушу.
И смотри, как в ночь на полустанке.
И смотри, как игроки на ставки.
И смотрю-смотрю, душа на душу.


* * *

Будто в доме цветочный ларек,
Предоставлены тесно подряд,
Разоткрытые как на парад,
Вдоль по комнате и поперек.
А над их головами, в груди,
Разожмется-сожмется кулак.
Развернется-свернется кулек,
Безэтажная бездна внутри.


* * *

Озноб, обнимающий талью.
Подставь ему профиль дочерний,
Как дерево, не улетая.
Ли – площадь под бременем черни.
И царь ты, и тварь ты, и дверь ты.
Пустуй, как парадная зала,
Тоскуя, как львица из вельда
Зевает у львиного зева.
Мурлыча на прозвище кисы
В ознобе, который, и ладно,
Тебя понимает – от кисти
Хвоста. Поэтапно. Полапно.


* * *

Гудбай до выше этажом
Пролета в елке подоконной,
Где птица бегает ужом
Под небом, как перед иконой.
Она юлит в моих зрачках
И я мартышкою в очках
Для очности необходимой
Не остаюся невредимой.
На подоконнике пустом.
Как Моисей перед кустом.
В свету особого состава.
Могла и птицей, да не стала.


* * *

Чайки вы чайки, молнии и гуси,
Что с нами делать, чем потолковать?
Не проснуся. Перевернуся.
Никогда от вас не вернуся.
Заберуся
Под небесну кровать.

Под которой кроватью ли буду,
Как в шатер удаляется шах,
Обезглавливать каждую букву
Из в не тех позвучавших ушах?


* * *

Два глаза себе уяснило лицо.
Темнели, на белом, зарей.
Крутили белками, хотя и с ленцой.
Моргали, но ты не закрой.
Нет, лучше закрой, как склад ли, гараж
Со мной взаперти – пора же! ура ж! –
И буду твоим содержимым
Под вечным подвечным нажимом.


* * *

Небес на то и зеркальца,
Чтоб снизу вверх пугать мальца.

Нагой клочок, а как манит,
Опасный, синий как магнит,
Изнизу вверх при каждом шаге
Невинной лужицею влаги.

И, штамп на простыню казенну,
Стопа поставится в волну,
Где если губы протяну,
То как казненному казненный –

Протяжным дымом на лету.
На тем-свету. На всем-свету.


* * *

Солдаты на ученьях.
Невесты под фатами.
И дети, на качелях
Взлетая, как фонтаны –

Всегда анфас, как пламя.
Ну смилуйся над нами!

Смущеньем, как лопатой,
Черты перерывая,
Вишу в толпе трамвая
Не-люстрой, не-лампадой,

Перед лицом не-брата
Плыву как на подносе.
Одна. Инамората.
Со "смилуйся" в прогнозе.


* * *

Бряцаю, неваляшка, на весу.
Снутри темно, снаруж – эмаль и прядь.
Невинный глаз наставлен на весну,
Которую и хватит укорять.
Скажи во рту, что ночь и мы одни,
И крупная слеза, куда ни ткни,
Прокатится и шлепается ниц.
И царь пересчитается на цыц.


* * *

Так умрем вдвоем как рядовые,
Нераздельно, не напополам,
Не дробясь на две передовые
С линиею фронта по полам.

Ну зажмурь хоть этот вот, что ближе,
А второй поставим: сторожи –
Нехотя, как школьница на лыжи.
Никого, как вечером во ржи.

Дай и руку, и вторую: обе,
Низачем, в окопе как в утробе,
Как младенец под взаимным сердцем.
Как волна воздушная под ситцем.
Как бы два, и парных, сапога.
Офицерских, я предполага.


* * *

Помертвела, и в ноги ляг,
Ровно-словно чистое поле.
Погоди ходуном, как флаг,
И ходить, и хлопать на воле.
Не зазря же под утро снятся
В удвоеньи, как под водой,
Пожеланных правнуков святцы,
Про которые угадай.
Так и ты упакован мне
Бандеролью с доставкой на дом
В день рожденья, без права не
Оказаться родня и рядом.


* * *

Призрак черемухи в каждой
В землю смотрящей ноздре
Держится, как ты ни кашляй,
Не рассыпаясь на зве.

Американские горки –
Парк, запускающий двух
Кубарем вместо прогулки.
Парк, выжимающий "ух".

В дымных пеленках шашлычных.
В крошках скорлупках яичных.
В тропках, дорожках, следочках
Парк, в человеческих дочках.

С тысячей выбранных точек
Щастия слово извлечь.
... Зелен и синь, как платочек,
Мир, упадающий с плеч.


* * *

В мелкой редкой зеленой сетке
Дождик-дождик, кусты ли, птички.
Я, балконной на табуретке.
Ты, сплотившись до яркой точки.
Замещая во мне, как крест,
Ночевидимое окрест.
Те сирени цветные груши,
Что, как щеки, никчемно мокнут.
То возможное на два гроша,
Полюбимое как не могут.


* * *

Ну вот багульник зацвел как заяц
То там, то тут из среды куста –
Пустою детской и в темный залец
И анфиладой, докуда дух.

Терновый куст ему дом родной!
Какой из прутьев – ему равно.

А ты следи, как в любую щелку
Немой найденыш глядит на цирк,
За как багульник в ночи защелкал,
Не угасает, фосфоресцирт.


* * *

Зеркала тебе надо ли – вот же!
Вездесущие, будто щенки,
То деревья, то крыши-щитки.
Брося вожжи,
Тут бы я прогуляла и я,
Вольнотпущены слезы лия,
Ни единой из них не владелец,
Словно старец или младенец.


* * *

По телу полуночи в утренний час
Подвижется точка сейчас.

Тихонько свечася, бежит поперек.
И душу в кульке приберег.

Поедет, задремлет, подышит в кулек.
Посмотрит, какую увлек.

Доедет до дома – поедет обрат,
Желанием чудным объят.

Как лунною степью, туда ли, сюда.
По небу полуночи, да.


* * *

То ужас о неизъяснимом.
Ходить гуськом в его холопьях
С крупнокалиберным жасмином
И яблоней в сметанных хлопьях.

Кружить козою на веревке
С недлинным радиусом брода
Околь природного для девки
Хощу о продолженьи рода.

Так может май, и кущи-кудри
Шумным шумят и строят куры
И то снимаются с насеста,
То возвращаются на место,

Как будто есть такое место
С купальней, спальней и едальней,
С какого можно позабыть про
Отчизны берег недодальней.


* * *

Куда ты, я? Очнусь ли где-то?
Что скажет туча или три
На то, как тут полураздета
И ты на это не смотри.

Одной ногой касаясь пола.
Глазьми не глядя, а кружа.
Проснусь ли кем? Какого пола?
Какие вю себе дежа?


* * *

Нагоняющее, как мессер.
Улетающее, как мусор.
Прибывающее, как месяц.

Прибывающее, как поезд.
Удушающее, как пояс.
И обратное мне, как полюс –

Стать не мной. Поменять лукошко.
Подивиться в не то окошко.

И увидеть себя, на травке
Обрывающу клевер-кашку,
Как верблюда в посудной лавке:
Горбо-носом в сухую чашку.


* * *

Видишь, салют прошумел, салютуя,
Где прижимаю сирень к животу я
В теплую ночь со среды на четверг,
Кремль наблюдая в воде и поверх.

Кладбищем спящим девятого мая
Линия связи проходит прямая,
Лязгая в небе, стреляя в груди,
Лишь на заре ее побуди.

В рамках Покровки и Салтыковки
Время и время проводят стыковки.
Роют траншеи. Ставят столбы
Тесно подряд, как стопа у стопы.

Толпы рабочих, леса возвышая,
Что-то меняя, чем-то звеня,
Трудятся, чтобы семья небольшая
Ярусами обнимала меня.

Станем же в профиль, как на медали:
Деды, прабабушки и так дале,
В ту перспективу, ясную, чай,
Как на террасу в мае на чай.


* * *

Тебе, но голос музы тесной
Не впору слуху без ушей,
Ни уху ростом в круг небесный,
Ни телу, что уже – уже.
Вот, чернозем не без жильца.
Вот чернозем, но где жилица?
А воздух – вон: тобой клубится,
Тобой разглаживается.
Узнай, по крайней мере, зренье,
Сшивающее переплет,
Скача качелями в сирени
В тут-свет – и тот.

Мария СТЕПАНОВА

[Juliette]

ПРОЗА ИВАНА СИДОРОВА

I

В городок провинциальный,
а так сказать, да в невысокый-недалекый,
с белыми крутыми берегами,
с по-над берегом гигантскими шагами,
с трубами тяжелых предприятий,
с бабами, похожими на ощупь,
как бутылки в тесных голенищах,
приезжает пьяница-мужик.

Почему пьяница – будет ясно из нижесказанного.
В городе нет никого знакомого, тем или этим к нему привязанного.

В семь часов вечера закрываются оба обменника.
В привокзальном буфете пиво без ценника.

Мужик смотрит туда и глядит сюда.
Он не ведает, делать что и идти куда.
Что на нем: пальто итальянского кроя,
костюм спортивный, то и это сырое.
Сумка с надписью, вижу я только das,
но легко додумаю остальное.

Куда он денется, кто ему "да" и даст?

Город, положим, Под Снежною Пеленою.

Огни погашены.
Осторожно-окрашены
темным заборы, и даже на площади ни мента.
Дышит периной новая пустота.
Московский скорый,
ночной который,
вот-вот
отойдет.

Начинают движение посменно,
безалаберно и одновременно,
пробные таинственные люки,
за которыми авторские руки
нажимают на кнопки и пробелы.

Зал ожидания с криком перебегает курица.

В стеклянных дверях проступает ночной патруль.

А спящая девочка – ниже руля
некрупного взрослого велосипеда –
а где ее мамка? и чья она, бля?
глаза открывает, с узлов привстает –
и бух, точно в воду, в объятья соседа,
и "деда" бормочет, и губы сует,
но спать почему-то не перестает.

Бочком, как убитый, припала и дремлет.

Снег во тьме светит,
и тьма его не объемлет,
и ночью никто не встретит.

Скорый тянется вдоль перрона,
долгий и шелковый, как чулок.

Автор затягивает на памяти узелок
и пресекает течение повествования,
оставив героя проявлять еще неизвестные нам дарования.


II

Ну, и затемно едут они в маршрутке.
Тянутся новостройки, топорщатся палисады,
город ворочается между рекой и рекой.
Девочка спит в цигейковом полушубке.
Приезжий не без досады
решает, кто он теперь такой
и какой
он дед бессмысленному созданию,
прямолинейному, как весло.
И как его сюда занесло.
И как оправдать ее ожидания
и пару дней перекантоваться,
куда судьба его заведет.

Девочка спит.
И куда деваться,
покуда нечто произойдет?
Маршрутка рыщет.
Время идет.

Быстро теплеют черствые сиденья.
В рукавах и ушах собираются сновиденья.
Тяжелей варежки, влажней глаза,
хочется курить, хочется в уборную
и автобус забирается за
воду надутую, злую, черную.

В ногах корзина с дремотной курицей,
почти не видимой в полумгле.
Конечная. То, что кажется улицей,
стынет по грудь в земле.

Потепле-
ло,
и совсем светло.

Над землей небеса небывалой прелести.
Как в стеклянных стаканах вставные челюсти,
за оградами избы лежат в воде.
Девочка, птица, корзина, пьяница
бредут до последнего дома, где
история и останется.

То есть – где остановится.
Такая вот крестословица!

В доме чисто, как перед поминками.
Стеночки обклеены картинками.
Под окном железная кровать.
Значит, тут и будем бомжевать.

И упал мужик, как сброшенная ноша,
снится ясный день, степенная беседа,
внучка на него покрикивает: "Деда!",
курица зовет: "Алеша!"


III

Дом – не дом, а находка.
В подполе находится захоронка,
в которой ласковая, как водка,
чистейшая самогонка.

Живут хорошо, ни в чем не нуждаются.
Девочка так и не пробуждается,
даже до ветру ходит, не разлепляя век,
знает только "деда" и "кура".

Курица, шкура,
ведет себя как мыслящий человек:
слушает, о чем бы ни говорили,
шухерится, чтоб не сварили.

Нет еды, но как бы и не нужна.

Стоит невероятная тишина.

Иногда заходят. Как ни обидно,
кто – не видно.

В это время все почему-то спят.
А проснутся, никто не спросит
ни – под чьими ногами полы скрипят,
ни – какие тяжести носят.

Снег то падает, то лежит, то тает,
неизвестно с кем наш мужик болтает,
говорит горячо и пышно,
только свой-то голос и слышно,
никого не видно. Едва по средам
почтальон проходит с газетой местной,
не привлечь его к потайным беседам,
не задать вопрос интерестный:

отчего в газете времен Хрущева,
где пропитано маслом любое слово,
пистолет лежит вороненой стали,
отчего-ка его не сдали?

Отчего не спрашивают прописки?
Отчего у девочки малой, нищей
не кончаются в кулаке ириски,
ей служа непрерывной пищей?

Отчего у храма и на погосте,
что в окошке видны, пустынно?
Кто сюда без спроса заходит в гости,
как зовут, почему не стыдно?

Темнеет быстро и в тот же момент светает.
Ложится снег и в тот же момент растает.
Мужик и пьян, да и не,
живет, как во сне.


IV

Вот однажды ночью он слышит: "встань",
говорят, и еще чего-то,
ну "табань" или там "тамань", –
и встает, давя кулаком зевоту.

Никого ни в горнице, ни в сенях,
развалилось в небе, что в тех санях,
пололунье с ведром сметанки.
На земле же глухо, как в танке.

А земля в оврагах, в голодных ртах,
и стоит босой да в одних портах
бедный пьяница на крылечке,
словно перст в световом колечке.

И тогда-то с ним невидимая сила
как с любимым женихом заговорила,
и гудела, и нудила, и корила –
дескать, я ли тебя, гада, не поила,
не давала на просторах сеновала,
а тебе оно все плохо или мало,
а тебе мое ничто мое не мило...

И пошла-пошла-пошла давить на жалость,
словно баба, понимающая слабо.
Разбежалась,
что бы, кабы.

"Ты ж припадошный, ты без меня сопьесси,
ты ж задаром пропадешь и не вернесси,
не увидишь дорогую Балашиху,
Юльку, Ларочку и бабку-сторожиху,
я ж за пазухой держу тебя в покое,
как в приемном берегу тебя покое,
чтобы ты не натворил чего не надо,
моя лада.

Ты ж не помнишь, ни когда на свет родился,
ни зачем и почему сюда явился,
ты ж не выдержишь без женского пригляда,
моя лада.

Поживи-ка без меня, моя голуба,
позовешь еще, попросишь воротиться!"

И точно. К утру, при пустой погоде,
событья меняют расположенье,
сперва происходит их умноженье,
потом закручиваются вроде
какой-никакой воронки.
Пора постоять в сторонке.


V

Еще до полудня четыре раза
проплыла вдоль забора туда-сюда
машина цвета летнего льда
из начала рассказа

(если кто не заметил, она была
припаркована у вокзала,
но в округе дымила такая мгла,
что картинка в ней увязала) –

на глаза попадаясь чужим старухам,
заезжая на пригородное шоссе,
и, входя в разворот, проводила брюхом
по разделительной полосе
со скоростью виноградной улитки.

А ровно в двенадцать она тормозит у калитки.
И –

из машины выходит и ходит такая красавица,
что непросто представить, что нас она чем-то касается.

Такая, что раз – и в дамки,
два – и на дне реки.
Глаза как ямки.
Титьки как поплавки.

И вся она в черном, как в черной рамке.
Она быстрым шагом идет через двор.
Рывком открывает входную дверь.
Оказывается внутри.

Внутри не хватает света,
Но она, похоже, здесь не впервой.
Выглядывает из окна, покачивает головой –
дескать, никого нету.

Пьяница с птицей спрятался под кровать,
на которой теперь ночует.
Сам не знает, зачем. Но чует,
что лучше себя не выдавать.

Не видит девочку, не понимает, куда она подевалась.
Подозревает, что ради нее история затевалась,
зажимает куриный клюв рукавом,
думает о себе, как о мертвом и сразу же – о живом.
Надеется отсидеться,
знает: некуда деться.

Вознеслось как занавес одеяло.
И в прямоугольнике, где стояла
хорошо очерченная нога,
появились два оче-черных глаза.
И прекрасный голос сказал, зараза:
– Ага!


IVa, следует за V

Милая Дина, что там у нас в отделе.
Подозреваю, все они обалдели.
Я здесь уже неделю.

С местной милицией сложно, они на взводе,
делают мне проверки в известном роде,
как это было с тобой в позапрошлом годе.

Одновременно я же в авторитете,
Дина, чего ты хочешь, они ж как дети,
сами не знают, какую им песню спети.

Кстати, к тому пацану, что сидит в десятке,
что через стенку уходит к себе в беседку,
сказано, надо скорее сажать наседку:
кажется, он мотался сюда на блядки.

И объясни на словах, что к мамане – ладно,
а за пределы области неповадно,
мол, отберут у него, чем черкать по стенке –
будет иное варенье, иные пенки.

Милая Дина, город вроде ватина,
с первой затяжки хочешь на боковую,
в номере над кроватью висит картина,
женщина в черном, тянет на роковую.

Кстати, зайди в бухгалтерию, разберись-ка,
сколько положено мне серебра на пули,
пусть досчитают с надбавкой за группу риска.
Суки, думали, что надули.

Здесь доберу, безналичкою под расписку.


VI

Далее все происходит разом.
Красавица лезет под койку, как Жучка в реку,
благоухая, как обещанье рая.
Пьяница смотрит круглым золотым глазом
и, голыми лапами быстро перебирая,
бежит от нее половицей, теряя разум,
сиплым горлом прокрикивая "кукареку".

"Куд-куда", не отстает вторая.

Крылья мешают, как не свое пальто,
голос пропал, вместо него икота.
Пьяница думает: што-то со мной не то.
Думает: вроде я превратился в што-то.

Женщина машет руками,
огромными в тесноте.
Обе курицы под ногами
мечутся в темноте,

цыпа-цыпам не внемлют, бегут, как звери,
с диким кокотом проскочили к двери –
и сугробами через двор,
на сарайчик – и за забор.

Тишина. Под носом и очень близко
снег с частицами черного и рябого,
почему-то понятными, как записка.

Перьев мало, глядятся они убого
и к тому же
отвратительно рыжего цвета они, подруга.

А она на него глядит, как жена на мужа
В час какого-нибудь решительного недуга.

Ничего, говорит, отсидимся в сенцах у этих,
ты подумай о Балашихе и малых детях.

Обойдется оно, Алеша,
я видала расклад поплоше.

Но расклад поплоше ловится на живца.
И едва мужик, подпрыгивая с непривычки,
по холодному добирается до крыльца –
дверь открыта,
и оба опера,
розовые с лица,
говорят: "Документики предъявите, птички!"

И берут обоих за трепетные крыла.
Тут еще по рации бла-бла-бла,
что нашли пистолет в газете.
Дом пустой, говорят, если девочка и жила,
то вот эти и есть в ответе.
Про красотку ни слова, похоже, тоже ушла.

... вот оформляют изъятие, суют беглецов в перевозку,
едут по пряничным улицам, кажется, около двух –
солнца почти не осталась, худая полоска.
"Как же ты в камере будешь – ты же, Алеша, петух", –

плачет курица, плачет черная,
догадалась сама, наверное.


VII

И сказал полковник: "Живая плоть!
Вы попрятались в пух и перья.
Только нам таких не впервой колоть,
невзирая на суеверья.

У меня в районе раскрытых дел
до сих пор процент запредельный.
Да на этой лавке упырь сидел,
а потом пошел по расстрельной.

А сейчас как раз у нас из Москвы
главный спец по таким, как вы".

И потом молчал, нелегко вздохнув
и в упор на героя глядя,
так что тот в подкрылья упрятал клюв,
от испуга на лавку гадя:

никогда он не был особо смел,
человек домашнего свойства,
а когда дошло до расстрельных дел,
заиграло в нем беспокойство,

и представил он, как бежит-течет
кровь рудая на мелкий щебень,
и еще чего-то, о чем не в счет,
и померк его гордый гребень.

А взглянув на курицу-чернеца,
и подавно он спал с лица.

На глазах становилась она крупней,
наливалась недобрым цветом,
и щетиной стояло перо у ней,
и горели глаза при этом,

и подумал пьяница: мне хана,
за нее же и сяду, дуру!
Поглядел следак, словно сом со дна,
и сказал: "Унесите куру!"

А как сняли ее со стула –
не по-птичьи она вздохнула.

По усам полковник провел рукой,
помолчал, помусолил трубку
и добавил: "Подумай часок-другой
и сдавай-ка свою голубку.

У меня немало на ней висит.
Она врет, как дождичек моросит.
Ты же знаешь, какие бабы –
она разом тебя сдала бы!"

Наш мужик сидит и часы пасет,
и тоска его сердце скулит-сосет.
Тихо тикает в кабинете.
Никого у него на свете.

И у куры-дуры нет никого,
ну нет никого, окромя его.


VIII

Так сидит мужик, шевеля хвостом
в тишине, как на дне морском,
и мечтает выпить раз пять по сто
и во тьму уползти ползком.

Навсегда забыть, словно сон дурной,
кабинет пустой, да и дом курной,
да и весь чумной городишко,
где ему обещают вышку.

Говорит себе: "Ничего попал!"
А зачем и как он сюда попал
и чего забыл на вокзале –
сам не знает и не сказали.

Все, что помнит – сумку забрал в Москве,
попросили: мол, помоги.

Про детей лишь то, что их было две,
но ни лиц, ни имен, ни зги.
Стали курьи, видать, мозги.

Белый свет мутнеет пустым бельмом,
и сидит петух, шевеля умом
над скамьею в табачных крошках,
вспоминает платок в горошках.

И покуда он прикидывал, на что ему решиться –
удалиться в несознанку, продолжая петушиться,
или скурвиться и курицу, как велено, спалить,
если следователь-ирод не побрезгует налить –

по стене с торжественным портретом,
краскою застеленной до лоска,
тонкая, но явная при этом
поползла-поехала полоска,
а навстречу, словно помогая,
двинулась другая

беловым решительным надрезом.
И мужик, хотя и был тверезым,
заморгал, настраивая зенки
в направленье этой странной стенки –

в ней, друзья мои, открылося окошко,
но на что оно выходит – непонятно:
вроде печки, вроде черного квадрата,
по размеру – как стандартный телевизор.

И оттуда, как из горлышка кувшина,
донеслось: "Давай уматывать, мушшшына?"

И петух, сидевший досель мешком,
как-то вдруг шажок за шажком

приближа-придвигается к той стене,
и совсем не боится, не.

И уже в окошко ему видать
баснословную благодать:

двор накрыт, как стол, под густым кустом,
и уже налили пять раз по сто,
и накрыли любимую-горькую
черным хлебом с медовой коркою,

и уже качнулся в пустой проем,
как ребенок гулять на улицу.
А потом решил стоять на своем
и сказал – никуда без курицы,

уходить – так вдвоем!

Солидарно тьма погудела
и сказала: "Вот это – дело!"


IX

Парень дюжий, рыжий, молодой.
По всему видать, что баловник.
Виден смутно, ровно под водой.
Непонятно как сюда проник.

Белый шрам, похоже – от ножа,
поперек лица его лежит.
Говорит как реченька бежит,
на горячей гальке дребезжа:

"Д'я тебя тут дожидался час,
сгрыз до половины карандаш,
д' за тебя сама-она ручалсь,
а ребята говорили: сдашь,

а ты не сдал, мужик, а ты не ссучился,
потому и разговор у нас получился,
а кабы скурвился, тебя бы в с т р е т и л и,
а меня твои глаза бы не заметили.

Потому что различать наши внешности
удается только людям крайней нежности,
уж такая, говорю, у нас профессия –
поддержание равновесия.

Давай крылышко, ты мой лапушка,
про тебя сама-она сказала строгое:
обращайсь ты с ним, словно бабушка,
да гляди не растряси его дорогою.

Интересно, зачем ты нужен нам?
Разберутся, поди, за ужином.
Чтобы ладить с ея особою,
дарованья нужны особые,

д'вот хоть я – на что необаятельный,
а у меня есть карандаш рисовательный.

Нарисую на стенке дверку я –
и зараз проделаю дырку я.
За владение этой сноровкою
я заведую транспортировкою.

Полезай в пролом, помогу.
Что увидишь – знай ни гугу.

Все тебя уже заждались, небось,
да ты тово, ничего, не бойсь".

"– А как же курица?"
"– Да ты умница.
Погоди, еще успеете увидетца".


X

Желтый свет горит,
белым стол накрыт,
кто стоит в дверях, не качается,
кто глядит, как будто прощается,
"Вот и свиделись", – говорит?

А за тем столом, а за тем столом –
лучше б век не видать, кто за тем столом!

Смотрит пьяница на знакомое,
но бессмысленно, как на пятак:
не узнал бы этого дома я,
все за вечер в нем стало не так.

Тута был лежак, я лежал под ним,
поперек же дорожка тканая –
ныне стол, как гроб, и табачный дым,
и поется песня поганая,

и бутылки на нем, и салаты на нем,
и соления, и рыбец,
и над тем столом так темно с огнем,
что зажгите свет, наконец!

А за тем столом, а за тем столом –
да лучше б век не видать, кто за тем столом!

Три медведя, пахнущие псиной.

Бледный юноша, повенчанный с осиной.

Пара моложавых упырей –
у блондина зубы повострей.

Кто с клешней, кто с козьей мордой, кто с зеленой бородой,
кто сидит-переливается туманом над водой,
кто шипами ощетинился как ежик,
а уж тех, неупокоенных, но позванных к столу...
И стучат копыта об пол, и теней на том полу
лишь четыре, по числу столовых ножек.

А в дверях стоит та красавица,
и она петуху очень ндравится –
перед смертью худою, сивою
хорошо поглядеть на красивое.


XI

Был мужик в тоске, как в чужой горсти.
Но теперь, у женщины на виду,
провожатому говорит – "Пусти,
сам пойду!"

Страшный стол впереди,
скачет сердце в груди
белкой,

а она хохотать:
"Вишь какой, твою мать,
мелкой!"

"Наливайте ему,
милому-моему,
водки,

и сажайте к столу,
там где в красном углу
фотки.

Посмотри на людей:
мы живем без затей,
кочет,

всякий в нашем дому
угождает кому
хочет.

А уж ты мне так понравился, голубчик!
Я люблю-люблю-люблю куриный супчик".

И смеется, как со дна колодца,
так что сердце прыгает и бьется.

Вот сидит петух, словно важный гость
во компании образцовой,
тычет клювом в рюмку перцовой,
словно в мозг забивает гвоздь.

Образцовая же компания
оказует ему внимание,
подвигает поближе салатики,
молодая упырка в халатике
стоит глазки ему невинные
над тарелкой со строганиною.

Только все они чего-то ждут, похоже.
Переглянутся – и оторопь по коже.
И косятся на другой конец стола:
там, украшенная кружевом, была
примитивная видна радиоточка,
в вазе прутик без единого листочка,
рюмка – полная, но, видимо, ничья.

Пели песни, говорили анекдоты,
жарко спорили про тонкости работы,
просветленные, рыдали в три ручья,

когда в приемнике заскрежетало
и голосом стекла и металла
произнесло:

"ПРОСЛУШАЙТЕ ВАЖНОЕ СООБЩЕНИЕ".

Стало тихо, ни единого ха-ха.
Всё, что в комнате, глядит на петуха.


XII

И сказал приемник: "Едрена вошь,
наступили за здорова живешь
предпоследние времена,
и не знаю, кто здесь подставил нас,
но у них на нарах в недобрый час
оказалась сама-она.

Я не буду ждать и слова жевать:
горло драть, ребята – не глотки рвать,
это совестно пахану.
Я зараз поставлю вопрос ребром:
если надо, поляжем под серебром
все, спасая саму-ону.

Кто любил вас так, как сама-она?
Вынимал из петли, доставал со дна,
как каштан, тащил из огня?
Ни греха на черных ее крылах,
но она при черных наших делах
пожалела вас и меня.

Мы живем, как прах в водяной пыли,
под собой не чуя родной земли,
но забота самой-оны
согревает нас, ограждает нас
от серебряных пуль и нелетных трасс.
И за это мы ей должны".

Помолчал. "А теперь о том, как отбить подругу.
Делают предложения все по кругу.
Она у ментов содержится в специальной
камере герметичной, пара-нормальной.

Камера эта для наших непроходима.
Взять ее с бою завтра необходимо".


XIII

Говорили без разбору, горячо.
Предлагали все, что в голову взбредет.
А посмотришь через левое плечо –
там на улице метелица метет.

Говорили: взорвать стену-каменну –
это запросто, хоть сейчас,
а вот как взломать эту камеру,
знает кто-то умнее нас.

Говорили: как дойдет до суда,
будет проще заявиться туда,
только как же завалить нам конвой,
не рискуючи ее головой?

Говорили: у того полкана
не глупей, чем у тебя, пахана,
не захочет – от него не уйдешь.
И еще какой-то помню нудеж.

А приемник молчал-трещал,
петуха вконец застращал.

Напоследок и она заговорила,
та, что слушала, молчала и курила.

В платье черном, омраченном, как бывает изнутри
крытый бархатом футляр из ювелирки,
с наглым, голым белым горлом, а повыше не смотри,
там глаза как нефтяные дырки.

Она говорит: "Это все не годится".
Она говорит: "Да, ментам повезло.
Они понимают: попалась важная птица,
можно всю банду взять за ее крыло.

Делаем так. Не покидаем дома.
Ждать придется, но думаю, что недолго.
Рано ли, поздно ее привезут сюда
записывать, где лежала, куда бежала.
Тут и покажем, кто в городе господа,
так, чтобы это пугало и поражало".

И приемник поскрипел-поурчал,
как седою головой покачал.

И приемник односложно вздохнул,
как тяжелой головою кивнул –

и прокаркал: "Рребята, баба права,
будем их пускать на дрова.

Но сначала вынем саму-ону,
а потом мочканем их, ну?

За саму отвечаете головой.
Чуть увидим их воронок,
коридор заделаем силовой,
и едва они на порог –

прямиком из черного ворона,
из недобрых и грубых рук
мы утянем ее в нашу сторону,
как в трубу, понимаешь, друг?

Переправим нашу красу
на нейтральную полосу.

А пока всем нам коридор держать,
по нему заступницу провожать,
кто-то должен ментов отвлечь.
О тебе, петушок, речь.

Ты тово, не вздумай сейчас зассать,
за тебя она села – тебе спасать.

Все равно один не уйдешь,
так под пулю, эдак под нож".

И герой обмяк, словно горсть песка
высыпается на песок,
и такая в нем завелась тоска –
вы не знали таких тосок.

И не жизни жаль, та не стоит свеч,
а обидно так ни за что полечь,
а что более всего огорашивает –
все решили за него и не спрашивают!

"Видно, ты онемел, мальчиш.
Это правильно, что молчишь:
все давно без нас решено.
Выпей водки, поклюй пшено.

Может, смертушка не приберет:
серебро только наших берет.

Ты пришел, почитай, на готовенькое,
не ловил пулевых-ножевых.
Страховать тебя будет новенькая –
она тоже из ваших, живых".

И с дальнего стула
красавица сухо кивнула.


XIV

Тут и гости начинают
засыпать-засыпать,
выяснять, кому на шухер
заступать, заступать,
кто займет светелку, кому под елку,
а кому на печку и фук на свечку.

Кто на двор протаптывает тропку,
кто сметает мусор со стола,
а красавица приемник в белы рученьки взяла,
смотрит нежно, целует кнопку.
Укрывает салфеткою вышитой,
отставляет подальше от края.

И петух задремал, словно выжатый,
мысли зряшные перебирая.

И ему примстилось так:
контора пишет,
птица-курица летает повсеместно,
а поблизости – молчат, но кто-то дышит,
и дыхание ему небезызвестно.

Кто-то здесь чужой, ну и пусть,
выберусь – авось разберусь.

Дальше спит то весь, то не весь.
То ему тесно, то темно.
В печке загудят, скажут: эсь?
А ему давно все равно.

Просыпается: кругом благоуханье.
Рассвело, и слышно сонное дыханье.

Выпал снег, как в святочном рассказе,
горница, как горлица, чиста,
голый прут в пустой и пыльной вазе
выгнал два нешуточных листа,
жизнь кипит, как пузыри в нарзане,
упыри с умытыми глазами
принесли глазунью и чайку,
свет, как масло, капает с кроссовка.
Только черноглазая красотка
у окна бледна и начеку.

И когда запел мотор комаром,
а другой его напев подхватил,
и повисла тишина топором,
будто кто-то за нее заплатил,

красавица негромко
проговорила "Едут...",
так следует смертельный приговор.


XIIIа, следует за XIV

Милая Дина, не сплю, и уже светает.
Жизнь как помадка, сладко и сразу тает.
Здесь не Москва, и курицы здесь летают.

Скоро я лягу на снег и уже не встану.
Будет у нас операция утром рано.
Местный полковник, с ним и его бараны.

Я оставляю тебе мои наработки.
В сейфе заметки, в столе рапорта и сводки.
Кончилась водка – а мне бы хотелось водки.

Сколько с тобой проработали мы – не помню,
с первого раза, с тех пор, как пошли в упряжке,
так и бежим в кругу, как слепые пони,
как стриптизерши, во тьме задираем ляжки.

Здешнее дело особое, не такое.
Мне наказали его провести без шума.
Скоро закончится все, помаши рукою,
выдадут премию, купишь любую шубу.

Дина, ты знаешь, с тех пор, как пропала Нина,
что-то запало, как клавиша пианино,
вот и теряю волю к сыскному делу –
или оно само ко мне охладело?

Помнишь, в июне, году в девяносто пятом
оборотня ловили в гречишном поле?
Так вот и я бегу без ума и воли,
в форменном кителе порванном и измятом.

Больше с тобой не увидимся, дорогая,
и ни на том, ни на этом, я полагаю.


XV

Но когда в тихий дом, словно бес в ребро,
разом заявилося местное угро,

и когда столицая, с пушками под мышками,
с красненькими книжками сунулась милиция

оцеплять околицу и двери выбивать –
пусто было в горнице: лампа да кровать.

На кровати баба, в пасти сигарета –
взять ее под арест и сажать в карету.

Только что-то мнутся, как перед покойником,
может, дожидаются опеля с полковником?

Тот выходит важный, сам пускает дым,
и несут шестерки курицу за ним.

Вот она, боится, смотрит, как печать.
Скоро-скоро мы ее станем выручать!

В горницу заносят, сажают на пол.
И тогда полковник, гладкие бока,
отодвинул опера, что курицу лапал,
и со всего размаха ей дал пинка.

А она ни звука, токмо охнула –
и земля под ними тихо ухнула.

И петух, как неумелый голубь,
оборота не стерпев такого,
на защиту ринулся, как в пролубь:
и отчаянно, и бестолково.

Не летал, как ласточка рябая,
высоко под дедовскую крышу,
лишнее выигрывая время,
а кричал, крылами загребая,
лез в лицо, заскакивал повыше –
бить-клевать полковниково темя.

Но пока он бился и ярился,
коридор торжественный открылся.

Свет вскипел, и поглядим сквозь слезы:
новый свет янтарно-полосат.
Мертвецы, медведи и березы
в ручеек играют, как детсад,

силовые линии снуют,
курицу вытягива-ю-ют...

Сделали бы все, как захотели,
и о них бы пели горожанки,
но встает красавица с лежанки
и стоит меж этими и теми.

Голосом чистопородной суки –
ноты незакатные, грудные –
говорит: "Ну что, мои родные,
принимайте их под белы руки!"

И плывет, как медленная кошка
или мяч поверх высокой сетки:
мимо печки – около окошка –
и – рывком – приемник из розетки.

Тот пролаял, будто кабыздох,
рухнул на пол, треснул и издох.


XVI

Происходит бесшумный оглушительный взрыв.
Поглядим, кто остался жив.


XVII

И пьяница видит себя на полу
в прекрасном и, кажется, красном углу.
Он видит мужские рабочие руки,
и ноги в ботинках, и полы пальто.
Он помнит, но, кажется, помнит не то.
Как после дороги, войны и разлуки,
идут головой непонятные круги,
и хочется, други, немедленно сто.

И странный озноб от макушки до пяток,
как будто состарился лет на десяток.
Он смотрит, как новенький, по сторонам,
поводит крылом, понимает: рукою,
а видит при этом другое: такое,
что видится к скорым похоронам.

Стоит вдалеке и блестит, как половник,
в прозрачных погонах стеклянный полковник,
и, остекленевши, за стеклами окон
прозрачные оперативники ждут,
а время идет, развиваясь, как локон,
и заново скручиваясь, как жгут.

Уходит во тьму коридор из стекла,
когда-то кончаясь стеклянной стеною,
и, руку рукою держа ледяною,
стеклянные в стены вмерзают тела.
И тонкий на них осыпается пепел,
как утренний снег да с высоких стропил.
И пьяница вздрогнул, и более не пил,
но вспомнил при этом, с чего он пил.

Как брел он за гробом, по снегу хрустя.
Как слезы размазывал, выйдя к гостям.
Как старшая дочь убирала портреты,
искала бутылки, грозила ножом,
как вышел во двор пострелять сигареты –
да так и ушел за своим миражом.

Какая-то бабка ему подсказала,
что есть благодетели, могут помочь,
для их подопечных в безлунную ночь
особенный скорый уходит с вокзала.
Возьмешь, что дадут, отвезешь, как попросят,
молчком как собака, что палочку носит –
и будет свиданка, обратный билет,
и счастье еще на несколько лет.

И в черненьком платье, в платочке горошком,
рукою испуганный рот прикрывая,
его неживая стоит как живая,
как свечка стоит перед низким порожком,
где черную курицу высадил опер.
И пьяница охнул.
И пьяница обмер.

И долго они, обнимая друг друга,
стояли по центру незримого круга,

и щеки ему целовала она,
как зерна клевала, когда голодна.


XVIII

А покуда автор пишет
про жену обнимать,
он негромкий голос слышит:
"Руки вверх, вашу мать!"

И покачиваясь на черных, ловко скошенных каблуках,
из тени выходит красавица, и пушка в ее руках,
и, держа двоих на одном прицеле,

она бросает: "Стоять, бандитская шкура!
Я – майор Кантария из московского МУРа,
дело сделано, я у цели.

Руки за спину, встали лицом к стене.
У меня ваша жизнь в особой цене,
но на ней я поставлю точку,

если те, кто и тут прикрывают вас,
не вернут мне здесь и сейчас
год назад украденную
любимую
дочку.

Я искала ее на каждом краю земли.
Я по чистой случайности встала на верный след.
Я обманывала товарищей, но другого выхода нет,
и меня на вас навели.

Слушай, те или то, что ведает их судьбой,
звон в ушах, пятно на обоях!
Отдавайте мне дочь, иначе, клянусь собой,
докурю и кончу обоих".

Переводит дыханье. Ждет.
Время медленное идет.

И как будто кто-то незнакомый,
кто-то равнодушный и белесый
завертел у брошенного дома
снеговые мутные колеса,
слушая, не слушая, решая.
И настала тишина большая.

– Ты зачем ей голову морочишь?
Лучше с нами делай что захочешь,
но верни ей маленькую дочку –
человеку худо быть без дочек! –

говорит неведомому уху
курица ли, пьяницына женка?

– Ты отдай ей маленькую дочку,
человеку худо быть без дочек,
а уж с нами можешь не стесняться,
хорошо, что вышло повидаться! –

говорит мужик и смотрит в стенку.

А на печке дышат полусонно.

И, потягиваясь да зевая,
и, нечесаная да босая,
слезла с печки девочка живая.
И глаза впервые открывает,
на майорской шее повисая.
Вот оно на свете как бывает!
Миленькая, только чуть косая.

Знать не знает про былые беды.
"Мамамама" говорит и "деда" –
так по-ихнему и будет мама,
объяснили позже, в Балашихе.

... а в руках у мужика, такая жалость,
ровно с ним и не бывало ничего,
снова курица в корзинке оказалась.
Очень маленькая, черного пера.


XIX

Уходят, спеша и вот так: впереди
красавица с дочкой, прижатой к груди,
завернутой в теплые тряпки.

За ними мужик выходит, сердит.
И курица вдаль из корзинки глядит,
как гвоздь, не забитый до шляпки.

И побрели они по белому, пошли по голубому,
и с пригорка оглянулись, как единая душа –
неживые опера у оставленного дома
в зимних сумерках стояли, снежным прахом не дыша.

Под ногой у мужика что-то хрупнуло,
и внутри у него что-то лопнуло,
ровно обручи рвутся в груди,

да и курица, птица-печальница,
смотрит строгая, словно начальница,
а сказать разучилась, поди.

И – пошли, не тревожа себя разговорами.
И по двое, дворами-заборами,
выбирались к вокзалу, к московскому скорому.
Там и встретились, в кассах, и взяли плацкарт,
лимонад, бутербродов, и курице корму,
и колоду атласную карт.

А девочка открыла
большой щербатый рот,
да как заговорила!
да песню запоет!

"Мы едем-едем-едем
в далекие края,
и я,
и я,
и курица моя!"

Помолчал мужик,
помычал мужик,
закурил, как цыганский барон –
и выходит на темный перрон.

Нету ему ни покоя, ни утешения,
словно неверное он предпринял решение.


XX, читается факультативно

"Несколько часов спустя
на место происшествия прибыла
спешно сформированная правительственная комиссия.
Работников Спецотдела
сразу же
отстранили от участия в расследовании,
и экспертизой занимались специалисты из Академии Наук.
Еще до их приезда
все жители пригородного шоссе
были подвергнуты принудительной эвакуации –
подписку о неразглашении с них брали уже в машинах.
Избежать слухов, впрочем, не удалось.
<...>
Радиационный фон вокруг объекта
(в материалах дела он проходит как "Мавзолей")
был нулевым.
Однако
при малейшем колебании воздуха,
звуке голоса, скрипе снега и кашле
деревянные и стеклянные предметы
со звоном рассыпались в прах,
при химическом анализе оказавшийся идентичным сигарному пеплу.
Это существенно осложнило первый этап исследований.
По словам одного из источников,
на месте происшествия
не осталось "ни единого целого бревнышка" –
не говоря уже о телах
участников спецоперации.
Тот же источник показывал нам
зеленый лист,
найденный им во дворе дома #13 и засушенный "на память".

В наши дни дом на Пригородном обнесен пятиметровым забором.
Там работает сверхсекретная
лаборатория МВД".

Афанасьев, "Будни МУРа".
Глава десятая, "Спецотдел".


XXI

С мокрыми стеклами спит вдоль перрона поезд.
Рядом второй разматывается, как пояс.
Видно часы, стрелки их на нуле.
Ночь прижалась, как ящерица, к земле.

И тогда жена выходит ему во встречу.
Облик ее не птичий, не человечий.
Но черными перьями, словно тучей,
она укутана с головой,
и это последний случай
увидеть ее живой.

И она
ему
говорит:
все
во мне болит, говорит.
Все во мне болит, как вода бежит,
как течет ручей без речей.
То скулит оно, то жужжит.
Поживи без меня, ничей.

На –
на память тебе платочек.
Береги и себя, и дочек.

И она говорит ему:
ты
не ходи за мной, не возьму,
там –
прохладно.
И она ему говорит,
ты курить бросай, говорит,
ладно?

Мне давно, говорит, пора.
В животе у меня дыра:
плохо вскрыли, зашили плоше.
И теперь я пойду, Алеша.

Живи хорошо, подольше не умирай.
Захочешь жениться – добрую выбирай.

Обняла его, как матушка, недавними руками,
и тяжелыми ударами, широкими гребками
оттолкнулась, содрогнулась, от земли оторвалась,
ахнула – и, кажется, вознеслась.

И не в белоснежном пух-и-перии,
не ракетою на огненных снопах,
не под детское и ангельское пение
"День Победы порохом пропах",

а неловкими, неровными кругами
над домами, поездами, над снегами,
заносящими уазик ментовской,
над вокзальным зданием стеклянным,
над далеким гробом деревянным,
высоко над нашею тоской.

Над неспящим жалобным окошком,
над своим пустующим лукошком.
И над балашихинской панельной
девятиэтажкою ночной.
И над дочкой девятинедельной,
и над старшей дочкой неродной.

А мужик стоит, задрав башку,
и пора последнюю строку –

ВСЁ

Мария СТЕПАНОВА

[Надя]

Я себе уже распечатала
Ну и как тебе сия своеобразная женщина?
Наши хотят из Прозы сделать пьесу. Не знаю как это возможно, но они прониклись Степановой и их теперь не остановить

[Juliette]

Ну и как тебе сия своеобразная женщина?

Впечатление специфическое))
У Марии Степановой оригинальный поэтический мир, довольно интересный... только вот в плане формы её стихи, на мой взгляд, часто хромают))

Наши хотят из Прозы сделать пьесу. Не знаю как это возможно, но они прониклись Степановой и их теперь не остановить

Думаю, постановка возможна... многое будет зависеть о того, кто будет читать авторский текст...

[Надя]

А у неё есть форма?

Конечно же текст от автора будет читать наш, не побоюсь этого слова, гениальный режиссер...

[Juliette]

Особый день

День сегодня особый,
торжественный,
колокольный звон радостной песнею.
Пасха!
Горницы
лучшим украшены,
куличи на скатёрке и крашенки.

Все нарядные,
всё, как положено,
под косыночку косы уложены,
нежно крестятся пальцы шершавые,
пахнет в церкви цветами
и травами.

Будто в радугах
небо весеннее.....
Славят в храмах
Христа
Воскресение:
Марьи, Пети, Иваны, Артёмушки
Пелагеи, Татьяны, Матрёнушки.........

© Нина Павлова, 2008