Женщины Сергея ЕСЕНИНА

[Татьяна-76]

Никто не говорит, что темы закрыты и обсуждать нечего!
Просто не нужно бездумно постить по поводу и без повода!

А высказывать свое мнение по определенной теме, даже если оно совпадает с мнениями форумчан, можно?

[Juliette]

А высказывать свое мнение по определенной теме, даже если оно совпадает с мнениями форумчан, можно?

И даже нужно! На всех не угодишь!

Только не стОит постить подобным образом:

мне у бениславской нос не нравится но а так ниче

[Татьяна-76]

[Татьяна-76]

Нашла на одном из форумов про И.Миклашевского.

МИКЛАШЕВСКИЙ Игорь Львович (30.v.1918 -25.1Х.1990), Ленинград. Родился в семье известной драматической актрисы Августы Леонидовны Миклашевской. Чемпион Ленинграда в средн. в. 1938, 1939. Учился в Москве в ГЦОЛИФКе. Войну встретил заряжающим зенитно-арт. орудия. Командование, зная что И. М. с детства владеет немецким языком, направило его в развед. школу. В 1942 И. М. был заброшен в глубокий тыл врага для самостоятельного выполнения боевого задания. Для легализации начал выступать на ринге под своей собственной фамилией. Используя то обстоятельство, что являлся племянником известного советского театрального деятеля Блюменталь-Тамарина, добровольно перешедшего к немцам сумел добраться до Берлина и войти в доверие к представителям военного спорта. Как хороший боксер пользовался покровительством популярного в Германии боксера-профессионала Макса Шмеллинга, входившего в ближайшее окружение Гитлера. Находился во вражеском тылу с конца 1942 по осень 1944. Выполнив задание, благополучно вернулся к своим. И. М явился прообразом главного героя книги писателя Г. Свиридова "Стоять до конца". Награжден орденом Боевого Красного знамени. После войны работал тренером и на административно-спортивных должностях. Судья ВК. («Энциклопедия бокса», стр. 125)
Летом 1943 года на всех фронтах Второй мировой шли ожесточенные бои. И хотя гитлеровская военная машина уже серьезно пострадала от тяжелых ударов под Москвой, Сталинградом, в Северной Африке, линия фронта все еще проходила далеко от границ рейха. Но дух нации, которую фюрер настраивал на блицкриг на Востоке, в немалой степени уже был подорван. Чтобы поддержать его на должном уровне, геббельсовская пропагандистская машина работала на полных оборотах. Немцам внушали, что обстановка в стране стабильная: работали рестораны, кафе, театры; один за другим проводились спортивные соревнования - особенно часто схватки боксеров (этот вид спорта всегда пользовался повышенным вниманием со стороны фашистских бонз).
Здесь Германии, кстати, было чем гордиться. Чемпионом мира в тяжелом весе перед войной стал Макс Шмеллинг, одержавший верх, казалось бы, над непобедимым черным нокаутером — американцем Джо Луисом. Шмеллинг считался гордостью нации, был любимцем Гитлера.
В июне 1943 года Шмеллинг «вне конкурса» принял участие в организованном Германией на территории Франции, в Булони, соревновании, помпезно названном «чемпионатом Европы». Наряду с немецкими боксерами (красный угол) участвовали и представители других стран: французы, итальянцы, бельгийцы (синий угол). Из геополитических соображений хозяева соревнования хотели видеть среди участников и представителей славянских наций. Множественного числа не получилось, но один русский спортсмен в чемпионате участвовал и даже занял первое место в своей весовой категории. Это был Игорь Миклашевский. Причем боксировал он так, что привлек внимание маститого чемпиона. Шмеллинг познакомился с Игорем и в знак особого расположения подарил свое фото с теплой дарственной надписью.
Конечно, чемпиону мира и в голову не могло прийти, для чего оказался в Германии этот русский. К слову сказать, несмотря на расположение Гитлера и других фашистских бонз, Макс Шмеллинг не был нацистом, ему претили насаждаемые ими порядки. Уже после войны стало известно, что во время погромов он прятал еврейских детей. Но это отдельная история. Игорю Миклашевскому суждено было стать главным действующим лицом одной из самых тайных, глубоко засекреченных операций советских спецслужб в годы Великой Отечественной войны.
Зимой 1941/42 года зенитная батарея, в которой служил сержант Миклашевский, в числе других подразделений обороняла от налетов вражеской авиации «Дорогу жизни» через Ладожское озеро. Однажды рядом с этой огневой точкой разорвался снаряд. Многие бойцы были ранены или убиты, Игорь же не получил даже царапины: само провидение будто берегло его для выполнения особой миссии.
Игорь родился и вырос в известной театральной семье. Его отец, Лев Лощилин, был хореографом Большого театра. Мать, актриса Камерного театра Августа Миклашевская, слыла одной из первых московских красавиц. Именно ей Сергей Есенин посвятил в 1923 году цикл стихов «Любовь хулигана»: «Что так имя твое звенит, словно августовская прохлада?»; «Поступь нежная, легкий стан»; «Я б навеки пошел за тобой хоть в свои, хоть в чужие дали... В первый раз я запел про любовь, в первый раз отрекаюсь скандалить». В этот период поэт часто бывал в доме актрисы, играл с ее пятилетним сыном.
Игорь учился в престижной московской школе вместе с детьми столичных знаменитостей. В этой школе углубленно изучался немецкий язык, что в дальнейшем сыграло заметную роль в его судьбе. Многие его одноклассники мечтали об артистической карьере, да и родители думали, что сын изберет стезю, связанную с искусством. Но юноша страстно увлекся боксом, и его успехи на ринге были впечатляющи. Игорь быстро стал мастером спорта, а в апреле 1941 года занял первое место в среднем весе на чемпионате Ленинграда. Это автоматически открыло ему дорогу к участию в первенстве СССР. В спортивной прессе отмечали его наступательную манеру ведения боя, тактическую грамотность, не по годам зрелую технику, выдержку, хладнокровие.
Но война спутала все карты. Вместо ринга и света прожекторов, аплодисментов поклонников и призов — тяжелая лямка фронтового артиллериста. И тут его судьба сделала очередной кульбит.
Как-то под вечер Игоря вызвали в штабную землянку и оставили наедине с интеллигентным на вид генералом, специально прилетевшим из Москвы через линию фронта. Знакомясь, тот кратко представился: «Ильин». Только через несколько лет Миклашевский узнал, что новый знакомый в звании комиссара госбезопасности был начальником третьего отдела Секретно-политического управления НКВД, ответственным за связь с представителями интеллигенции. Беседа продолжалась несколько часов. Той же ночью они вместе вылетели в Москву.
Теперь из частично рассекреченных материалов спецслужб, из мемуаров ряда их высокопоставленных сотрудников, из воспоминаний некоторых непосредственных участников событий тех лет стало известно о многих спецоперациях на территории Германии, успешно проведенных или доведенных до стадии готовности . Среди них была, в частности, и акция по устранению Гитлера. План, в котором предполагалось задействовать в качестве основной фигуры Миклашевского, отличался неординарностью. Игорю надлежало попасть в Берлин легальным путем, стать завсегдатаем светских приемов и раутов, сойтись с близкими к фюреру людьми. Все эти шаги были подготовкой почвы для покушения. При этом предполагалось — и исполнитель не мог этого не понимать, — что удачного завершения операции, скорее всего, можно достигнуть только за счет собственной жизни. Как бы сказали теперь, он должен был стать камикадзе.
На кандидатуре 24-летнего Игоря Миклашевского организаторы операции остановились после того, как тщательно изучили его личные качества: в нем угадывалась сильная, целеустремленная натура. Были приняты во внимание и его родственные связи. Дело в том, что дядя боксера, Всеволод Блюменталь-Тамарин, в 1941 году перешел к немцам и стал заметной фигурой в кругах русских эмигрантов — активным членом «Русского комитета». Он успешно вписался в берлинский бомонд, был завсегдатаем на государственных и светских приемах и фуршетах. Поддерживал контакты со старой знакомой по Москве — актрисой Ольгой Чеховой. К тому же, будучи артистом, он умел пародировать самого Сталина!!!!!
Игорь был прилежным учеником разведшколы. На секретной базе под Москвой он проходил курс необходимой подготовки — совершенствовал умение метко стрелять, обращаться со взрывными устройствами, уходить от слежки. И все это сопровождалось интенсивными тренировками в спортивном зале — ведь предстоящие успехи на ринге в Германии должны были открыть ему дорогу в берлинское высшее общество.
Об особой миссии Миклашевского знали всего несколько человек, включая Сталина. Даже знаменитый генерал госбезопасности Павел Судоплатов, руководивший зарубежными операциями по линии НКВД, знал только то, во что посчитал нужным его посвятить непосредственный шеф Лаврентий Берия, лично курировавший эту «деликатную» операцию. Берия же, а потом Абакумов, никому не передоверяя , поддерживали сверхконспиративный канал связи с «государственной актрисой» третьего рейха (титул, присвоенный ей поличному указанию Гитлера) Ольгой Чеховой.
Зимой 1942 года в прифронтовой зоне Миклашевский «сдался» немцам, предъявив листовку-пропуск (их щедро разбрасывали вражеские самолеты). На первом же допросе заявил, что он из семьи, которая при царском режиме занимала видное положение в обществе, и родители воспитали в нем неприятие советских порядков.
Разумеется, не все проходило гладко. Немецкие контрразведчики долго проверяли Миклашевского, один раз даже имитировали расстрел. А потом отправили в концлагерь. Дядя применил все свои связи, чтобы освободить любимого племянника. Вскоре Миклашевский, благодаря дяде, оказался в Берлин. Положение его постепенно стабилизировалось—особенно после того, как он вступил добровольцем в «ост-легион», куда набирали коллаборационистов славянского происхождения. Все свободное время Миклашевский уделял боксу.
На одном из приемов, куда он попал с подачи Блюменталь-Тамарина, Миклашевский подошел к Ольге Чеховой, скромно напомнил о своей матери, с которой актриса была хорошо знакома, а потом шепотом произнес фразу-пароль.
Вскоре произошел контакт и с крупнейшим польским магнатом — князем Янушем Радзивиллом. В 1939 году, когда советские войска вошли на территорию Западной Украины и Западной Белоруссии, Радзивилла завербовал лично Берия. Разумеется, он не был агентом в общепринятом смысле этого слова, но определенного образа информацию Москва получала от него исправно. Используя свои связи (известно было о его тесной дружбе с Германом Герингом), князь должен был помочь Миклашевскому проникнуть в ближайшее окружение руководителей рейха. Примерно такая же роль отводилась и Ольге Чеховой. Но ни она, ни Радзивилл не знали о задании Миклашевского.
Бывая в доме актрисы, боксер еще больше расширил свои связи в германском спортивном мире. Как раз в это время у Ольги был роман с чемпионом по легкой атлетике Альбертом Зумзером, который заведовал кафедрой в Академии физкультуры в Берлине, а ее дочь Ада была замужем за известным немецким боксером Конни Раксом. Но главное — к Чеховой благоволил Гитлер (достаточно взглянуть на известную фотографию, где она сидит по правую руку от фюрера). В своих воспоминаниях «Мои часы идут иначе», изданных в Мюнхене в 1971 году, актриса рассказывает, как Гитлер подарил ей свое фото с выразительной надписью: «Фрау Ольге Чеховой — откровенно восхищенный и удивленный». Ее брат, композитор Владимир Чехов, описывает в своей книге «Пора галлюцинаций» такой эпизод. Война уже близилась к концу, гестаповцы, видимо, что-то разнюхали, и над актрисой нависла угроза ареста. Каким-то образом ей стала известна дата этой акции и то, что ее осуществит лично эсэсовский главарь Генрих Гиммлер. Но когда утром рейхсфюрер СС в сопровождении своей охраны появился в доме Чеховой, их взору предстала ошеломляющая картина: актриса пила утренний кофе с Гитлером. Опять-таки со слов Ольги, однажды фюрер сказал ей: «Фрау Чехова, я беру над вами шефство, а то Гиммлер упрячет вас в свои подвалы. Представляю, какое у него досье на вас!» Даже сейчас, через шесть десятилетий после окончания войны, очень мало достоверных сведений, насколько Ольга Чехова была связана с советской разведкой. Однако факт остается фактом: когда советские войска заняли Берлин, на самом высоком уровне наше военное командование получило указание выставить охрану вокруг дома актрисы и обеспечить ее всем необходимым для нормальной жизни. В полуразрушенном городе это значило много. Наконец, известно, что ее специальным рейсом доставляли самолетом в Москву. Здесь с ней беседовали высшие руководители госбезопасности, после чего она таким же способом через два дня возвратилась в Берлин.
Весной 1944-го Миклашевский передал в Центр, что имеет возможность заложить бомбу в театре под ложей, где нередко бывал Гитлер. Таким образом, операция приближалась к финалу. Из Югославии прибыла группа опытных боевиков, готовых, как и Миклашевский, если понадобится, ради уничтожения нацистского главаря пойти на самопожертвование. Было приготовлено взрывное устройство особой конструкции, детально разработан план, как пронести его в театр. Оставалось последнее — получить окончательное добро из Центра. И вдруг — неожиданная команда: «Операцию отменить!»
Как рассказывал генерал Судоплатов, Сталин вызвал его и наркома госбезопасности Всеволода Меркулова и неожиданно для обоих в отношении покушения на Гитлера объявил: «Этого мы делать не будем».
Интересоваться причинами отмены операции в кабинете Сталина было непозволительно. Спустя время Верховный сам объяснил, что к чему. Пока Гитлер жив, не будет никакого сепаратного мира между Германией и западными державами. Но если после насильственной смерти фюрера к власти пришел бы Геринг или кто-то другой из верхушки рейха, то за спиной Советского Союза такой сговор мог бы состояться.
Миклашевский послал в Центр другое предложение — ликвидировать Геринга. Но и на это Москва согласие не дала: в советском руководстве полагали, что на тот момент Геринг в значительной степени утратил свое влияние и уже не являлся «вторым человеком» в рейхе. Кроме того, в Москве полагали, что устранение Геринга могло поставить под удар Ольгу Чехову и Радзивилла.
Миклашевский получил приказ — это ликвидировать своего дядю - Всеволода Блюменталь-Тамарина. Задание было выполнено, но в результате роковой случайности гестапо вышло на след разведчика.
Миклашевский спешно отправился во Францию, где у него была надежная явка. Однако по пути в Бельгию гестаповцы обнаружили его в поезде. Разведчику не оставалось ничего другого, как выпрыгнуть на ходу из вагона. Вслед прогремели выстрелы. Рванув стоп-кран, преследователи остановили поезд и бросились в погоню. Вновь прогремели выстрелы, беглец упал. Страшная рана на шее, как и полная неподвижность, не оставляли сомнений в его смерти. У гестаповцев не было ни времени, ни желания возиться с трупом, поэтому они поручили бельгийским крестьянам, работавшим неподалеку, захоронить мертвеца.
Перед тем как опустить тело в могилу, кто-то на всякий случай поднес к губам Миклашевского зеркальце. Оно запотело — беглец дышал. Подключились местные подпольщики. Раненый нуждался в срочном медицинском вмешательстве. Возник рискованный замысел. Накануне был подстрелен немецкий офицер, чьи документы и форма сохранились. Тяжелораненого Миклашевского переодели в немецкую форму, вложили в нагрудный карман чужие документы, a затем оставили возле дороги. Так «немецкий офицер» оказался в военном госпитале.
Хирурги успешно сделали свое дело, раненый пошел на поправку. И тут ему сообщили, что к нему едет жена. В последний момент он сумел бежать от предстоящего свидания в мусоровозной машине.
После серии головокружительных приключений, которые могли составить сюжет самого крутого шпионского сериала, Миклашевский оказался у французских партизан. Принимал активное участие в их диверсионных акциях, а после окончания войны еще на два года остался во Франции, выполняя различные задания Центра. Лишь в 1947 году он вернулся на родину и первым делом попытался разыскать своего «крестного отца» генерала Ильина. Он не знал, что его «куратор», арестованный по ложному обвинению, содержится в одиночной камере на Лубянке.
Можно только поразиться, насколько благосклонна к Миклашевскому была все эти годы судьба. Ведь по возвращении в Советский Союз его могла постичь участь многих наших разведчиков, оказавшихся по совершенно диким, высосанным из пальца обвинениям в тюрьмах и лагерях. Игоря Львовича Миклашевского не тронули—более того, наградили орденом Красного Знамени. А затем как бы забыли о существовании героя-разведчика. В те смутные времена это был не худший вариант.
Его послевоенная жизнь была связана со спортом. Выступать на ринге после полученного ранения он уже не мог, но работал тренером, в качестве судьи всесоюзной категории был арбитром многих ответственных соревнований.

[Татьяна-76]

Вот еще интересное воспоминание о Миклашевской.

http://sloblib.narod.ru/1997/miklachevsk.htm

[Kceniya]

Огромное спасибо за статью. Вот это судьба,фантастика.

[Татьяна-76]

Я сама когда прочла, просто восхищена была.

[Татьяна-76]

Как на этом фото мне Августа нравится, совсем молоденькая.

[Татьяна-76]

Это тоже Августа Леонидовна

[Алена К.]

Как на этом фото мне Августа нравится, совсем молоденькая.

Ух, а я такую фотографию и не видела Красивая

[Наталья М.Р.]

http://www.nivasposad.ru/school/homepag ... i_foto.htm
Где этот дом находится?


http://www.nivasposad.ru/school/homepag ... vskaya.htm

[Наталья М.Р.]

Илья Хлуденёв, Юрий Блудов. Сестра поэта, жена «врага народа»«
Катя подросла, пусть она занимается этим! Я буду писать, а вы с Катей разговаривайте с редакциями, с издателями!» — говорил Есенин своему ангелу-хранителю, бывшей сотруднице ВЧК Галине Бениславской. Катя — Екатерина Александровна Есенина, старшая из двух сестер знаменитого поэта. Широкой публике о ней главным образом известно, как о личном секретаре своего брата, хранительнице части его архива и жене Василия Наседкина — близкого друга Есенина, поэта, репрессированного в 1937 году по сфабрикованному делу. Несколько лет назад в одной из городских газет промелькнула небольшая публикация о рязанской ссылке Екатерины Александровны. Факт, безусловно, интересный. Ведь о ее жизни, о трагически сложившейся судьбе писали совсем немного (вплоть до выхода в 2001 году малым тиражом книги ее дочери Наталии Есениной-Наседкиной «В семье родной»). А между тем благодаря и ее стараниям жива память о Есенине, целы реликвии, которые сейчас можно увидеть в музее в Константинове. В архивах ФСБ и МВД удалось отыскать документы, проливающие свет на события тех лет и касающиеся личной драмы семьи Наседкиных.

Сбежавшая невеста

Екатерина — в молодости красивая, изящная, с умным, одухотворенным лицом. Она иронична, смешлива,— такой ее описывает одна из современниц. «Шустрая», по выражению брата, девчонка. Есенин, сам любивший хорошо одеться и тщательно следивший за собой, ценил эту черту в близких людях, а потому одобрял, даже гордился внешностью сестры. Сергей посвятил ей рассказ «Бобыль и Дружок», к ней же обращено стихотворение «Письмо к сестре».
На дворе 1925-й, последний год жизни Есенина. Кате нет и двадцати. Частым гостем у них — Василий Наседкин, недавний красноармеец, а ныне пробивающий себе дорогу молодой поэт. С Есениным он дружил еще с дореволюционных лет, вместе учились в народном университете им. А.Л. Шанявского. В своей последней автобиографии Есенин писал: «В Университете я познакомился с поэтами Семеновским, Наседкиным, Колоколовым и Филипченко». Но тогдашнее их знакомство было едва не шапочным. Тесно сдружились они впоследствии, когда Есенин вернулся из заграничного вояжа. Если в 1915 году Наседкин и Есенин расстались подающими надежды крестьянскими юношами, то теперь перед Василием Федоровичем был великий поэт. И, ослепленный неожиданно ворвавшимся в литературу и вспыхнувшом в ней необычайно ярким, трагическим светилом, Наседкин, сам того не сознавая, на какое-то время оказался в хвосте этой стремительно несущейся к вершинам поэзии звезды. С этой поры имя Наседкина нередко фигурировало в различных проектах журнала или альманаха, который намеревался выпускать Есенин. Он писал, что думает издавать журнал в Москве, а не в Ленинграде, потому, что «все равно возиться буду не я, а Наседкин. Я ему верю и могу подписывать свое имя, не присутствуя». Незадолго до своей гибели Есенин выдвигает его секретарем альманаха «Поляне», а затем и заведующим редакцией литературного журнала. Для первого номера Сергей планировал собрать свои новые стихи, стихи Грузинова и Наседкина. Как и многие другие «крестьянствующие» литераторы из есенинского окружения, Наседкин преклонялся перед его талантом, считал его величайшим лириком современности и чувствовал себя в тени Сергея Александровича, хотя сам писал неплохие стихи. Оговоримся: больших высот в литературе Наседкин не успеет достигнуть. Зато друзья и знакомые отмечали его прекрасные человеческие качества, а порядочность Наседкина очень ценил Есенин. В предисловии к сборнику поэта, написанном близким другом С.А. Есенина П.И. Чагиным, читаем: «В двадцатых и начале тридцатых годов довольно часто можно было встретить на страницах наших литературных журналов стихи за подписью: В. Наседкин. Они привлекали внимание теплом, душевным лиризмом… Любимым пейзажам вторили в его стихах воспоминания о детстве, проведенном в деревне. Наседкин считался в начале двадцатых годов одним из лучших, способнейших учеников в Литературном институте, которым руководил Валерий Брюсов. Это отмечал и сам Брюсов, внимательно следивший за творчеством молодого поэта, и С. Есенин, его старший собрат и в то же время, можно сказать, «крестный отец».
Василий Федорович помогает Есенину и в делах денежных, когда тот запутался в долгах после заграницы, но в силу натуры не мог самостоятельно решать подобные вопросы. Практичный и бывалый Наседкин способствовал Есенину добиться самых крупных по тем временам гонораров — рубль за строчку — при продаже своих сочинений Госиздату. В общем, не случайно вовсе Есенин буквально сосватал за такого человека свою сестру.
Катя браку не противилась, даже наоборот. Однако сразу после регистрации, 19 декабря 1925 года, случился казус. Как рассказывает в своей книге Наталия Есенина, по дороге из ЗАГСа невеста вдруг выпрыгнула из саней и убежала. Совершенно расстроенный жених пришел к Есенину и спросил, как ему теперь быть… Есенин жутко рассердился на сестру и посоветовал съездить за ней в Константиново. Наседкин так и поступил, забрав Катю обратно в Москву.
21 декабря Есенин покинул психиатрическую клинику, куда лег по совету Екатерины, чтобы избежать милицейских разбирательств об оскорблении им должностного лица, и разругавшись с женой — Софьей Толстой, уехал в Ленинград. Уже было решено, что свежеиспеченная чета Наседкиных вскоре последует за ним. Все они станут жить вместе, будут заниматься журналом. Наконец-то отпразднуют свадьбу. Однако планы разрушила трагическая смерть Есенина…
По воспоминаниям Екатерины Александровны, Василий Федорович «был самым близким другом для Есенина. Встречи и разговоры с ним давали возможность лучше и острее чувствовать прошедшие годы революции и все события тех лет». В июне 1926 года Наседкин — один из организаторов поездки писательской делегации в село Константиново для сбора биографических материалов о Сергее Есенине. Со слов жены: «Собранные им материалы, письма Есенина к Панфилову, ранние стихи, все документы о его образовании и написанные им лично материалы в настоящее время служат основным источником к биографии Есенина». В 1927 году Василий Федорович выпустил небольшую книгу воспоминаний «Один год с Есениным», где написал: «С той поры, как я приобрел тонкую тетрадочную книжку «Исповедь хулигана», я полюбил Есенина как величайшего лирика наших дней»:

«Я не слыхал роднее клича

С детских лет, когда вдали

По заре степной, курлыча,

Пролетали журавли.

………………………………

Вот вчера, в час вешней лени,

Вдруг на небе, как штрихи,

И от них такое пенье…

Будто вновь Сергей Есенин

Мне читал свои стихи».

(В. Наседкин)

Общее горе утраты любимого и обожаемого друга и брата еще больше сблизило Василия и Катю. «С тех пор мои родители никогда больше не расставались вплоть до самого ареста папы»,— пишет Наталия Васильевна.

Дело «литераторов»

Первый тревожный звонок прозвенел в 1930 году, когда Наседкина вызвали на Лубянку, д. 2. ОГПУ вдруг заинтересовало, почему он, большевик с 1917 года, активный участник Октябрьской революции в Москве, комиссар инженерного полка, помощник командира батальона при ликвидации мамонтовского прорыва, участник борьбы с басмачами в Туркестане, покинул партию в августе 1921-го? «Из-за несогласия с ее политикой на селе и в литературе»,— по простоте душевной признался Наседкин. Причина крылась в том, что на своей родине в башкирской деревне ему воочию довелось наблюдать реальные картины продразверстки и раскулачивания: «Несмотря на решение партии покончить с перегибами в коллективизации сельского хозяйства, эти перегибы существуют. Ее надо проводить более осторожно. Ликвидацию кулачества, как класса, одобряю, но без ошибок раскулачивания середняков. Не согласен с политикой партии в области литературы: она толкает целый ряд попутчиков к халтуре и приспособленчеству. Это вызывается чрезмерным идеологическим нажимом партии на писателя — писать только на злободневные темы. В своих выступлениях, в том числе в доме Герцена, говоря об идеологии, я произносил «идиотология» [1]. Никаких карательных санкций в его отношении тогда не последовало. Но режим ужесточался, и иметь такой факт в биографии было рискованно. Это автоматически ставило Наседкина в ряды политически подозрительного элемента…
Арестовали его 26 октября 1937 года. Было громкое дело литераторов — «террористической группы писателей, связанной с контрреволюционной организацией правых». Основной же целью группы якобы являлось покушение на товарища Сталина. Под каток репрессий угодил длинный список «подпольщиков», известных и не очень, возглавлявшихся писателем Валерианом Правдухиным: наш земляк Иван Макаров, Павел Васильев, Ефим Пермитин, Иван Приблудный (Яков Овчаренко), Михаил Карпов, Петр Парфенов, Сергей Клычков, совсем еще юный сын Есенина Юрий и многие другие. Вся вина их заключалась в том, что, собираясь в разное время и разными компаниями в кофейнях и на квартирах, поэты и писатели разговаривали, в том числе на крамольные темы. Судачили о том, что происходит в стране, конечно, с чем-то позволяли себе не соглашаться и критиковать порядки. С точки зрения НКВД, это богемное, кухонное фрондерство подпадало под «злостную антисоветскую пропаганду». А чтобы придать делу значимость и вес, к нему присовокупили тяжкие обвинения в групповом терроризме.
Подобно своим собратьям по перу, Наседкин в ходе допросов «быстро признался» в том, чего от него требовали следователи. Он раз за разом «вспоминал» новые подробности своих «преступлений». Что «с 1930 по 1935 гг. был участником антисоветской группы литераторов, куда входили Воронский, Н. Смирнов, Губер, Зарудин, Зазубрин, Правдухин, Пермитин, Калиненко». И вот он уже не просто, «будучи озлоблен против советской власти, вел контрреволюционные разговоры» и выражал недовольство «политикой партии в литературе», но и был готов свергнуть режим любым, в том числе террористическим, способом. «Собираясь вместе и обсуждая политику ВКП(б) и Советского правительства в контрреволюционном духе, мы приходили к выводу о необходимости решительной борьбы с партией. В дальнейшем мы встали на террористический путь, считали единственно оставшимся средством борьбы террор против руководителей ВКП(б) и, в первую очередь, против Сталина». Вдобавок был, якобы, сторонником троцкистов, зиновьевцев и бухаринцев, «представителей всего самого лучшего, стоящих на защите интересов» простого народа. Вменили в вину и его «упадническое, контрреволюционное» стихотворение «Буран», «полное абсолютного неверия в силы партии и советского народа, глубокой безысходности, что страна гибнет в результате политики инородцев». В 1936 году, когда П. Васильев хотел написать стихи, осуждающие троцкистов, заявил ему: «Постыдился бы писать такие стихи. Ты знаешь, каких людей расстреляли — лучших учеников Ленина». Якобы оказывал сильное контрреволюционное воздействие на осужденного организатора террористической молодежной группы Юрия Есенина. «Все мы были людьми темной, черной совести, потерявшими от злобы человеческий разум и чувство меры». Под давлением Василий Федорович пишет дополнительные «показания» и покаянное заявление «народному» комиссару Ежову: «Вспоминая свое прошлое я констатирую, что на протяжении 8 лет поддерживал связи с врагами народа и сам стал врагом народа. Я старался с максимальной правдивостью и чистотой вскрыть, разоружить себя, т. к. не теряю веры, что с помощью лучших людей Советской страны смогу исправиться и честной работой искупить свою страшную вину перед народом» [2].
В отношении жены он не сказал ни слова.
Процесс по делу Наседкина состоялся 15 марта 1938 года и уложился всего в один день. Привычный сценарий. «Тройка» военной коллегии Верховного суда, нет ни участников обвинения и защиты, ни свидетелей (большинство из них уже мертво). Наседкин заявляет, что виновным себя не признает, что все покаянные показания — ложные, данные под воздействием следствия. Группа писателей, перечисленных им в показаниях, никогда не являлась антисоветской. А с фигурантом дела Клычковым он вообще не виделся уже более 10 лет. Впрочем, это ничего уже не меняло. Процесс — лишь формальность с заранее известным результатом. Короткий, всего на полторы странички, приговор по ст. 58-8, 58-10 и 58-11 УК — к высшей мере с конфискацией имущества, окончательный и с немедленным исполнением. В тот же день Наседкина расстреляли.

Не унесу я радости земной

И золотых снопов зари вечерней.

Почувствовать оставшихся за мной

Мне не дано по-детски суеверно.


И ничего с собой я не возьму

В закатный час последнего прощанья,

Накинет на глаза покой и тьму

Холодное, высокое молчанье.


Что до земли и дома моего,

Когда померкнет звездный сад ночами,

О, если бы полдневной синевой

Мне захлебнуться жадными очами.


И расплескаться в дымной синеве,

И разрыдаться ветром в час осенний,

Но только б стать родным земной листве,—

Как прежде, видеть солнечные звенья…

(В. Наседкин)

Жена «врага народа»

Относительно участи мужа Екатерина Александровна пребывала в полном неведении. Официально было объявлено, что Наседкину назначено «10 лет без права переписки». Уже в то время многие догадывались, что в действительности означает данная формулировка. Но жена не теряла надежды хоть когда-нибудь увидеть любимого человека живым.
Работавший до ареста литературным редактором в журнале «Колхозник» Наседкин полностью обеспечивал семью. Екатерина вела домашнее хозяйство и воспитывала детей — Андрея и Наталию. Теперь ей пришлось устраиваться регистратором в поликлинику, потом — счетчицей конвертов «Москонверта», чтобы как-то прокормиться.
За ней пришли 2 октября 1938 года. С ордером на арест и обыск квартиры на Арбате за подписью самого наркома НКВД Берия. Екатерина же интересовала органы постольку поскольку, лишь как жена «врага народа». Молодая оперативница госбезопасности, которая вела дело Наседкиной, все больше спрашивала об антисоветской деятельности ее мужа (уже покойного).
«Ответ: Наседкин Василий Федорович с декабря 1925 г. по 27 октября 1937 г. являлся моим мужем. О его антисоветской деятельности я ничего не знаю.
Вопрос: Вы говорите неправду. Вы скрывали и продолжаете скрывать известные вам факты… Предлагаем вам давать откровенные показания.
Ответ: Еще раз заявляю, что… мне ничего не известно.
Следствие закончилось меньше чем за месяц. Суда не было вообще. И вот постановление Особого совещания при Наркоме внутренних дел СССР от 1 ноября 1938 года: «Есенину Е. А.— как социально опасный элемент — лишить права проживания в 15-ти пунктах сроком на 5 лет…» [3].
Два месяца Екатерина Александровна провела в Бутырке. Компания сокамерниц подобралась интеллигентная — жены послов и военачальников, жена Ежова, при котором убили ее мужа… Детей сначала отдали в Даниловский приемник, а затем отправили в разные детдома Пензы, согласно действующему тогда спецраспоряжению разъединять братьев и сестер — детей «врагов народа».

В Рязани


Из-за сильных приступов астмы Есениной разрешили поселиться в Рязанской области и забрать детей. 11-летнего Андрея и 5-летнюю Наталию привезли в Константиново. Об этом времени сама Екатерина Александровна вспоминала: «В 1939 году меня выслали из Москвы в Рязань вместе с другими женами «врагов народа». Много нас было. Помню, с прибытием нашего поезда в Рязань мы шли от вокзала по улицам города сплошным потоком к большому зданию НКВД. Там мы прошли регистрацию, потом все в Рязани расселились». Наталия Васильевна вспоминает: «Маме было предписано 15 числа каждого месяца отмечаться в НКВД в Рязани. Там ей велели срочно устроиться на работу, и она вступила в константиновский колхоз «Красная нива» (работала на детплощадке при колхозе — авт.). Потом нашла работу в Рязани, взяла Андрея и уехала в Рязань, где жили на окраине города в семье Зереченских, а на воскресенье приезжали к нам. Мама работала учетчицей на «Рязсельмаше», пока не началась война… Она стала донором — сдавала кровь для раненых воинов. За это три года получала рабочую карточку вместо служащей и хороший обед в день сдачи крови, пока не обнаружила, что теряет зрение. Тогда донорство ей запретили, а для нас четверых (к ним приезжала бабушка, Татьяна Федоровна.— Авт.) оно было единственным источником существования. На рабочую карточку давали еще водку, которую мама меняла на молоко и другие продукты».
Однажды подруга Есениной, писательница Лидия Сейфуллина, жена Валериана Правдухина, прислала ей немного денег, что было очень кстати. «У мамы не осталось ни копейки, она дошла до отчаяния. В это время стук в дверь — почтальон принес перевод, и мы были спасены».
Те годы хорошо помнит сосед Есениных, ныне пенсионер Василий Первушкин, с которым мы встретились. В 1940 году его семья переехала в Рязань и поселилась на улице Школьной Ленпоселка. Рядом, на 2-й Линии, жили Есенины. Вася и Андрей, почти ровесники, вместе учились в 17-й школе и быстро подружились.
— Мы, пацаны, с взрослыми мало общались, все больше гонялись по улице,— рассказывает Василий Николаевич.— Кто такие Есенины, почему оказались здесь, мы тогда не знали, а они не говорили — наверное, боялись, время такое было. Все соседи держались вместе: жили ведь все одинаково бедно, особенно в войну, и чем могли, старались помогать друг дружке. Екатерина Александровна — на людях неунывающая, всегда веселая, любила шутить. Кто бы мог подумать, что ей пришлось перенести? Одевалась просто — в фуфайки, валенки, курила козьи ножки. Приглашала нас в Константиново на малину и чай. Андрей рос выдержанным парнем, никогда не хулиганил, кстати, был очень похож на своего дядю. А несколько раз, когда мы с ним были вдвоем, наизусть читал мне стихи Есенина. Дядей он искренне восхищался и как-то сказал мне: «Сейчас о нем забыли, но вот увидишь, придет время и его будет читать весь мир!» От Андрея я впервые и узнал о Есенине.
В 1944 году Екатерина Александровна засобиралась уезжать (срок ссылки закончился еще в 1943-м). Стала искать, кому бы продать дом, предложила и нам. Дом №15 она, по-моему, перевезла в Рязань в разобранном виде из деревни, как многие делали. Мы жили с дядиной семьей, было тесновато. Отец — сапожник с горем пополам собрал денег и этот дом купил. Простоял он до 1978 года, пока не обветшал и не был снесен. А Екатерина Александровна пояснила тогда: «Поеду восстанавливать имя брата и наше, мы пострадали невинно». Надеялась на свои московские знакомства и связи.
Все вещи Есенина сразу увезти не смогла, поэтому оставила на хранение Первушкиным два сундука. Один со скарбом, а во втором было то главное, что ей удалось уберечь от ока сыщиков — книги и небольшой архив. Напоследок предупредила: «Здесь, Вася, все мое богатство. Бери, читай, но не разбазаривай». Среди содержимого сундука оказались есенинские рукописи — стихотворений «Светит месяц» «хулиганского» цикла, повести «Яр». Год спустя она забрала имущество в целости и сохранности.

Реабилитация

В 1945 году Екатерине Александровне с детьми по ее обращению и партработника, друга Есенина, Петра Чагина, Берия разрешил вернуться — нет, не в Москву, а в Подмосковье, на Сходню. Тот же Чагин помог ей найти работу. Но вскоре здоровье ее совсем ослабло: сказались тюрьма и ссылка, бедность, унижения, пережитые потрясения. В сорок два года Екатерина Александровна стала инвалидом 2-ой группы, почти полностью потеряв трудоспособность.
Василия она ждала пятнадцать лет. Отказалась от предложения поэта и прозаика Сергея Городецкого, близкого знакомого Есенина, оформить с ним брак и тем самым поправить свое положение. И только в середине 50-х Екатерина Александровна узнала о гибели мужа.
В августе 1956 году она по личному заявлению, ходатайству заместителя секретаря Правления Союза писателей СССР К. Воронкова, писателя Ю.Н. Либединского и внучки Льва Толстого, последней жены Есенина Софьи Толстой, добивается полной реабилитации Наседкина, увы, посмертно. По состоянию здоровья Екатерина Александровна не смогла даже получить справку о невиновности мужа, ее вручили Андрею. Сама она была реабилитирована в сентябре 1956 года. На тот момент в Центральном госархиве литературы и искусства СССР из литературного наследия Наседкина имелись следующие образцы творчества забытого поэта: сборники стихов «Песни о любви», «Теплый говор», «Согдиана», стихи «Весна», «В городе», «Не по тебе ли радость», «Гнедые стихи».
Все последующие годы, как и раньше, Екатерина Александровна восстанавливала творческое наследие мужа, в том числе прежде запрещенную его работу «Один год с Есениным», т. к. в ней упоминались Александр Воронский, Борис Пильняк, Петр Орешин, Валериан Правдухин, Лев Троцкий, Н. Осинский (Валериан Оболенский), Михаил Герасимов, Владимир Кириллов, сама писала воспоминания о брате, собственные стихи и рассказы. Являлась одним из основных организаторов Литературно-мемориального музея С.А. Есенина в Константинове. В 1960—1970-х годах принимала участие в подготовке собраний сочинений и многих сборников стихов брата. В 1977 году она скончалась от инфаркта в городе Москве.

P.S. Указанный материал и копии отдельных обнаруженных документов были направлены авторами в Москву Наталии Васильевне Есениной. В ответ было получено письмо: «Благодарю вас за интересные документы, которые вы нашли в архивах, документы о страшной судьбе моих родителей, а также за их публикацию. Что касается меня и моего брата Андрея, то нам с детства все это известно. Я росла как дочь «врага народа». По окончании школы не могла устроиться учиться ни в вуз, ни работать на заводе лаборанткой. По своему характеру я не могла скрывать, что мои родители были репрессированы. За это расплачивалась здоровьем. Свою книгу «В семье родной» я считаю книгой о С.А. Есенине и его кровных родственниках. Я посчитала возможным дать в книге мамины рассказы, которые представляют ее как творческую личность. Если бы ее не арестовали, она, быть может, была бы хорошей детской писательницей. Если вам захочется узнать еще что-нибудь о моей семье, позвоните, а если будете в Москве, рада вас встретить». Завязалась переписка, телефонные разговоры.


А это значит — тема не закрыта. Ведь Екатерина Александровна Есенина, «князя песни русская сестра», как поэтично охарактеризовал ее Павел Васильев, достойна благодарности и уважения потомков, а ее судьба и наследие — дальнейшего изучения.

[Наталья М.Р.]

Игорь Бурачевский. Личность Л.И. Кашиной в воспоминаниях ее сына (по впечатлениям личных встреч)
Я давно был знаком с Константином Сергеевичем Есениным. Однажды, когда разговор зашел о Лидии Ивановне Кашиной, он сказал:
— Знаете, а ведь еще жив сын Лидии Ивановны.
— У вас есть его адрес?
— К сожалению, нет...
В адресном бюро дали справку: «Москва, Вернадского, 61».
И вот я в гостях у Георгия Николаевича Кашина, разглядываю старые фотографии.
В альбоме и на диапозитивах были неизвестные снимки Лидии Ивановны, ее родных и знакомых, виды села Константинова.
— Скажите, портрет капитана с орденами и медалями на стене — это...
— Да, это я.
Георгий Николаевич прошел всю войну, был военным переводчиком. В последние годы жизни он работал в области орнитологической номенклатуры.
Георгий Николаевич знал немецкий, свободно читал и переводил по-французски. Во время командировки в Чехословакию изучил чешский язык.
Несмотря на свои 76 лет, Георгий Николаевич был бодр и энергичен. Живо интересовался новостями науки, культуры, искусства, любил спорт. Внешне суховатый и строгий, он раскрывался не сразу и далеко не всякому. Квартира его была заставлена старинными вещами. У ее хозяина была прекрасная библиотека.
Георгий Николаевич был немногословен, точен во всем, особенно в том, что касалось воспоминаний о матери и своем детстве. Я их записал.
В 1904 г. в возрасте восемнадцати лет Лидия Ивановна Кашина окончила Александровский институт благородных девиц. Девушка получила хорошее воспитание и образование. Как лучшая выпускница, она была награждена «Золотым шифром» (фигурной буквой «А» с наложенной римской цифрой два, что означало имя императора, которое носил институт,— Александр Второй).
Была у Кашиной и другая реликвия. Двоюродный брат подарил ей брошь в виде офицерского кортика с золотой ручкой, усыпанной бриллиантами. Кроме этих двух драгоценных вещиц, у Лидии Ивановны ничего не было: она не носила ни дорогих серег, ни колец, ни браслетов.
С 1905 г., по окончании института, она прочно обосновалась в Москве. В 1905—1910 гг. жила на квартире в доме Кунина (Пречистенка, 40). Квартиру из пяти комнат оплачивал отец, Иван Петрович Кулаков, так как вместе с Лидией Ивановной жил и ее брат, Борис Иванович.
Иван Петрович Кулаков, отец Лидии Ивановны, был очень богатым человеком. Он содержал ночлежные дома на Хитровом рынке, о чем свидетельствует Владимир Гиляровский в книге «Москва и москвичи».
Вот что рассказал о своем деде Георгий Николаевич: «Мама не любила говорить плохо о людях. А про Ивана Петровича ничего хорошего сказать не могла. Это был скупой, сухой человек. Подарив, например, своему сыну Борису ружье «Монтекристо», он не курил сигар после обеда до тех пор, пока не возместил этого расхода».
Иван Петрович не брал из института дочь домой на короткие каникулы (рождественские и пасхальные), считая, что расходы слишком велики. (На каникулы девушку приглашала к себе начальница института — кажется, выпускница института благородных девиц в Смольном). Лидия Ивановна всегда с большой душевной теплотой отзывалась об этой женщине и считала себя обязанной ей в формировании многих черт своего характера.
После смерти отца в 1911 г. Кашина, получив наследство, приобрела в Москве в Скатертном переулке дом, выкупила у брата половину константиновской усадьбы.
В двухэтажном особняке Кашиной в Скатертном насчитывалось одиннадцать комнат. На втором этаже располагался будуар Лидии Ивановны. В нем находился письменный гарнитур. Он состоял из книжного шкафа лимонного дерева с застекленными дверками, письменного стола, небольшого стола, пуфика и двух кресел. Пуфик и стол сохранились. В книжном шкафу насчитывалось около двухсот книг. В двадцатые года библиотека Лидии Ивановны была распродана. Остались только две книги Есенина (одна из них — «Радуница») и сборник стихов Марины Цветаевой. Одна из комнат первого этажа была отведена под бильярдную.
Известно, что Есенин бывал в доме Кашиной в Скатертном переулке. Сергей Александрович любил играть в бильярд. Не исключено, что его партнером бывала сама хозяйка дома. (Имеется фотография» где он снят сидящим на диване в обществе гостей Кашиной).
Однажды Георгий Николаевич показал мне большой старинный групповой портрет. Он был в раме под стеклом. С волнением смотрел я на Лидию Ивановну. Она, как и другие выпускницы, была в белой накидке (форменная парадная одежда). Рядом — начальница института в черном. Тут-то мне и вспомнились волшебные строки из «Анны Снегиной» о «девушке в белой накидке». Значит, это был не собирательный, а вполне реальный образ.
— Мама была старше Есенина на девять лет. Ее постоянно окружало общество интеллигентных людей. Очень любила литературу, следила за новинками, В 1905 г. девятнадцати лет, вопреки воле отца, вышла замуж за Николая Павловича Кашина и по 1911-й, год смерти отца, в Константинове не бывала. В мае — июле 1905 г. мать и отец совершили свадебное путешествие во Францию и Италию.

После революции Н.П. Кашин стал одним из первых красных профессоров. Николай Павлович изучал творчество А.Н. Островского, он — автор фундаментальных исследований о великом драматурге; Кашин был близко связан с Малым театром. При постановке пьесы «Без вины виноватые» режиссером Кавериным в Новом театре был литературным консультантом. В 20-х гг. работал в Историческом музее.
— Мама очень любила слушать стихи. Помню, во втором здании МГУ, расположенном на углу улицы Герцена (это было в 1921 г.), мы слушали Александра Блока. Чтение произвело на нас большое впечатление. Иногда у нас, в Скатертном переулке, читал стихи Есенин. С 1905 г. родители посещали литературно-художественный кружок. Частыми гостями в нашем доме бывали члены этого кружка, среди них артист Худолеев, директор Зоологического музея профессор Кожевников, литературовед Шамбинаго, поэт Николай Мешков. В беседах они часто делились впечатлениями, мыслями об искусстве к литературе, о внутреннем и внешнем положении страны.
Мама совершенно не была похожа на светских дам того времени — «барынек». Она прививала нам любовь к труду, знаниям, добру, благородству, отвращение к пошлости. Будучи очень усидчивой и трудолюбивой, она передала эти качества мне и сестре. Мама очень хорошо танцевала, любила вальсировать в паре со мной. Танцам нас учил солист Большого театра Константин Александрович Бек, приходивший по воскресеньям. В 1963 г. я сдал в Третьяковскую галерею портрет, написанный Л.О. Пастернаком с меня и сестры — «Начало танца».
Первостепенное значение она придавала нашему разностороннему образованию. Вместе с сестрой я обучался немецкому и французскому.
У нас была гувернантка — немка, три раза в неделю приходила преподавательница французского языка. В гимназии я только сдавал экзамены.
Для занятий физическими упражнениями дома были оборудованы шведская стенка, гимнастические скамейки. Занимались мы также рисованием и лепкой. Я с мамой часто ходил в театр и концерты.
После смерти отца Лидия Ивановна, став владелицей константиновского усадебного участка, каждый год подолгу жила там летом и зимой. Лидия Ивановна питала пристрастие к верховой езде. У нее была верховая лошадь — вороная рысачиха Радость. Для верховой езды она сшила костюм — синюю амазонку. Летом регулярно каталась верхом в окрестностях села.
По свидетельству А. Лимоновой, учительствовавшей тогда в Константинове, Сергей Есенин, Клавдий Воронцов, Тимоша Данилин, Сергей Брежнев часто участвовали в костюмированных вечерах, проводившихся в доме Кашиной. П. Овчинников, старожил Константинова, вспоминал: «В 1912—1914 гг. мы создали нечто вроде самодеятельности. Репетировали в старой Константиновской школе. Однажды поставили спектакль. Выступали в селах Кузьминском и Федякино. Среди выступавших были Петр Студенков, Капитолина Ивановна, Клавдий Воронцов, Тимоша Данилин, Сергей Есенин».

Вспоминает Георгий Николаевич:

— Мы, дети, в 1916 г. поехали на рождество в Константиново и до осени 1917 г. пробыли там. Мама жила в Москве, наезжая к нам время от времени. Вспоминается такой случай. В 1916 г. мне было десять лет. Однажды мы, дети, разыгрывали на площадке для крокета водевиль с участием моей восьмилетней сестры Нины и Тимоши Данилина.
Мама послала меня пригласить на этот спектакль Сергея Есенина.
Я помню — он усадил меня около окна в избе, дал в руки исписанный листок и сказал, что это стихотворение он только что написал. Я, к сожалению, не разобрал его почерк, но из вежливости похвалил. В спектакле я играл молодого помещика и его слугу, Нина — молодую барыню и ее горничную, Данилин — отца этой барыни-помещицы.
Постановщиком водевиля был артист Малого театра Иван Николаевич Худолеев. Пробуя себя в режиссуре, он два лета занимался с нами и знакомыми Л.И. Кашиной. На репетициях он проявлял исключительную требовательность. Мы играли с большим удовольствием. Вместе с отцом Иваном, Капитолиной Ивановной зрителем и судьей бывал и Сергей Есенин.

В 1916г., когда я перешел в 3-й класс, Тимоша Данилин начал заниматься со мной латинским языком. Прозанимались мы недолго, вскоре Тимошу призвали в армию, и осенью он был убит на фронте, Я попросил Кашина прокомментировать фотоснимок, переданный мне рязанским краеведом Д.А. Коноваловым. На снимке Клавдий Петрович Воронцов, племянник священника Смирнова. Он сфотографирован сидящим на стуле, в задумчивой позе, с револьвером в руках.
— У Клавдия не было земельного надела, поэтому женихом он считался незавидным. Девчата пели частушку:
Играй, гармонь Воронцова,
Не моя воля,— отцова.
Неудовлетворенность жизнью побуждала его играть роль Печорина.
Помню, что Клавдий любил ловить рыбу. На свадьбах часто исполнял роль шафера. В его обязанности входило держать один из венков во время обряда церковного обручения. Таким он мне запомнился».

* * *
Как-то я привез Георгию Кашину фотографию деревянного двухэтажного здания, построенного в стиле старорусского терема — с башней и высокими крутыми крышами. Кашин воскликнул:
— Да это же Белый Яр! Дом построен моим дядей — Борисом Ивановичем — в 1915 г. к своей свадьбе. У меня сохранился менее выразительный снимок здания. На переднем плане профессор Кожевников, он идет купаться. Профессор любил здесь охотиться и гулять на лыжах. В 1916 г. мама часто бывала в этом доме. В нем было несколько комнат — столовая, спальня, кабинет Бориса Ивановича, кухня, ванная. На второй этаж вела лестница. Там проживала экономка. Вокруг дома сплошной стеной стоял сосновый бор. Рядом с Белым Яром росла бесподобная голубика. По левую сторону от дороги, ведущей в лес, в колее и на опушке было множество маслят. Мы с сестрой в 1913—1917 гг. регулярно ездили туда по грибы и ягоды, а с 1917 по 1920 гг. жили там безвыездно. Мама в эти годы в Белом Яре не бывала.

Вспоминается такой случай. В один из летних дней 1916 г. мы всей семьей поехали в лес. Крестная и сестра сидели в одном тарантасе, в другом — я, мама и Сергей Есенин. До Белого Яра пять верст. Я был за кучера. Через Оку переправились на пароме. Посреди дороги мне наскучило держать вожжи, и наш тарантас катился кое-как. Мама сделала мне замечание: «Зачем берешься, если не можешь?» Вожжи взял Есенин.
Посещения Белого Яра, связанные с переправой через Оку, прогулками на лошадях, вдохновили поэта, став материалом для замечательного стихотворения
«Зеленая прическа», написанного и опубликованного в 1918 г. с посвящением Л.И. Кашиной. В нем Есенин отдает дань уважения к ней.

В том же 1918 г. им было написано стихотворение «Королева». Предполагают, что под впечатлением поездок в Белый Яр Есениным написаны и это стихотворение и другое — «Не напрасно дули ветры...».
Заливные луга, раскинувшиеся напротив Константинова, где часто бывал Есенин в ночном, изобилуют живописными старицами, озерами. Этот уголок, как и Константиново, дорог сердцам многих людей, рассматривающих нежную акварель стихов Есенина в неразрывном единстве с родной природой. Усадьбу в лугах за Окой следует причислить к важным источникам впечатлений Есенина о русской природе, о родном крае.
С 1919 г. Лидия Ивановна Кашина связывает свою жизнь с Москвой. Она работает переводчицей в Управлении связи Красной Армии, а с 1927 г.— машинисткой в объединении «Союзстанкоинструмент» (Мясницкая, 20). Всегда бодрая и энергичная, она была инициатором различных культурно-просветительных мероприятий, как говорят, душой коллектива. За хорошую работу многократно премировалась.
Вот как вспоминает об этом периоде жизни Л.И. Кашиной Клавдия Ивановна Дворникова: «Однажды утром к нам в бюро (стенографии и машинописи) вошла интересная женщина в коричневом костюме и отрекомендовалась машинисткой текстов на французском языке.

Столик ее был напротив моего, и мы быстро с ней подружились, несмотря на то, что она была старше меня.
Кашина была эрудированным человеком. Выделялась своей стройной фигурой и внешностью. Мы никогда не обижались, если она делала нам какие-нибудь замечания: не говорить громко, не хлопать дверью, не сидеть нога на ногу и т. п. Замечания делались так мило, что на нее обидеться было нельзя.
В нашем учреждении часто бывали вечера, лекции, концерты художественной самодеятельности. Их, как правило, организовывала Кашина: приглашала актеров, поэтов. Вспоминаются молодой Лемешев, Бурлак...
Лидия Ивановна любила танцевать и танцевала красиво, грациозно, просто жила в танце. Она завоевывала симпатии своей жизнерадостностью. Я не помню ее в плохом настроении, видимо, умела скрывать его, говоря с улыбкой: «Все будет хорошо!..»
Запомнилось, как красиво она ела. Обеденный перерыв мы проводили в рабочем кабинете. Согрев чай в электрическом чайнике, садились за стол и каждый доставал свою еду. Время было тяжелое, питание — скудным. Однако, глядя на Лидию Ивановну, как она отламывает кусочек черного хлеба и красиво кладет в рот, кто-либо из нас шутил: «Вы торт едите?» Она весело отвечала: «Конечно, торт».
Одевалась она очень скромно, но со вкусом. Кофточки, платья всегда выглаженные, туфли — вычищенные, вид очень аккуратный. Помню, как однажды на Новый год приколола на блузку маленькую еловую веточку, у нас это было в новинку. Получилось очень красиво, а главное,— ей шло.
Побывала я однажды в ее квартире. Лидия Ивановна показала диплом об окончании института. Помню какую-то голубую широкую ленту и как будто какой-то золотой значок. Затем она раскрыла альбом, показала фотографии. Много рассказывала о своей юности, давала советы <.. .>

В 1932 г. я вышла замуж и уехала в Сталинград, наше знакомство с Кашиной прервалось».
Остается лишь добавить, что Л.И. Кашина умерла в 1937 г. и была похоронена на Ваганьковском кладбище в Москве, там же, где и Сергей Есенин.

[Алена К.]

http://www.nivasposad.ru/school/homepages/all_kurs/konkurs2008/web-pages/gorbunova/samoilik_karina/html/dom_kashinoi_foto.htm
Где этот дом находится?

Очень похож на константиновский, но не он

[Татьяна-76]

В хронике о Льве Толстом увидела вот эту девочку

Не Софья ли это случайно? Кто знает?